«Невразумительно!» – так вождь оценивает только что обновленное жилище министра-президента Пруссии, председателя рейхстага, рейхсминистра авиации и давнего товарища по борьбе Германа Геринга. Фюрер прогуливается по комнатам, холодно рассматривая их. Как можно жить в таком месте, в этих манерных маленьких комнатах, похожих на бонбоньерки или кукольные домики, заставленных массивной мебелью и с окнами, утяжеленными еще более массивными драпировками? Почти всюду какие-то нелепые закоулки, переизбыток кушеток, словно имитирующих альковы, как будто все готово для ежеминутного страстного объяснения в любви и актов ее совершения с этими неоднозначными персонажами, которыми, как ни печально, особо увлекается министр-президент Пруссии, председатель Рейхстага, рейхсминистр авиации и давний товарищ по борьбе Герман Геринг. К тому же везде множество свастик. И это, возможно, хуже всего. Они присутствуют повсюду, на стенах, на полу, на подушках. Похоже на то, как ребенок рисует сердечки где только можно, чтобы родители его полюбили. Это недостойно человека с таким статусом. Следовательно, все это «невразумительно».

Во время одного из традиционных обедов в кругу приближенных Геринг спрашивает своего фюрера – как и все, он обращается к нему «мой фюрер», но его голос, его униформа и его подчеркнутое раболепие придают этому и без того напыщенному воинственному обращению инфантильный и карикатурный оттенок, – не Шпеер ли спланировал интерьер его великолепной личной квартиры. Вождь отвечает утвердительно. Он лжет. Шпеер не был автором, он лишь координировал работы по проекту Трооста, но Гитлер говорит «да». Геринг спрашивает разрешения заказать Шпееру новую переделку своей квартиры. Вождь разрешает и произносит «да», не дожидаясь согласия молодого человека, который в восторге. Архитектор принадлежит Гитлеру, и последний демонстрирует это всем, передавая его Герингу, не потрудившись поинтересоваться его мнением, а для архитектора принадлежать вождю – это привилегия и удовольствие.

После обеда Геринг отвозит Шпеера в своем сверкающем роскошном автомобиле с откидной крышей в действительно «невразумительный» дом – архитектор полностью согласен с вождем. Геринг заявляет, что терпеть не может это жилище и что у него есть единственное требование: пусть все будет, «как у фюрера».

Оформитель интерьеров, вот я кто сейчас, думает молодой архитектор. Он путешествует по дворцам власть имущих нового режима, таких как Геринг. Он сносит перегородки, оборудует просторные помпезные залы, обязательно предусматривает высокие потолки, подчеркивает перспективу, впуская свет и играя с тенями. Заказчикам нравятся его театральный взгляд на жилое пространство и виртуозное умение создавать атмосферу оперных декораций.

Как бы то ни было, он остается режиссером домашней жизни сильных мира сего. Так ли это важно? Он вошел в круг приближенных главы Германии, на что всего несколько месяцев назад не мог и надеяться. Проблема в том, что он не готов этим удовлетвориться. И еще в том, что посещение вождя приводит его в состояние эйфории, и причина тому – архитектура. Архитектура сводится к управлению пространством. Все архитекторы – люди властные и полностью отдающие себе отчет в том, что с помощью своих креативных решений руководят нашей жизненной средой. Современные архитекторы воспринимаются политиками как «творцы» в гораздо большей степени, чем художники, музыканты или скульпторы, и уж тем более чем писатели или танцовщики. Но в случае вождя это клише поднимается на невиданный ранее уровень. Канцлер воспринимает себя как творца, как архитектора – главу государства. В архитектуре он одобрительно относится к самым запредельным амбициям, что находит отражение в его эскизах, поражающих своим масштабом: триумфальная арка или храм всегда – это правило – должны быть выше всего, что было построено ранее. Как если бы он сражался с творениями других наций и прошлого, в том числе прошлого Германии. Война памятников и война символов. Свастика противостоит христианскому кресту, не говоря уж о серпе и молоте – вульгарной эмблеме, лишенной корней, полагает вождь. Благодаря фюреру, думает архитектор, воплощенная в камне символика таит в себе обещание невиданных прежде эмоций и размаха. Обещание власти.