Съемки в Праге вообще протекали непросто. Довольно быстро выяснилось, что нам не хватает пленки. Все бои снимались со скоростью сто кадров в секунду. Это значит, что банка пленки, рассчитанная на десять минут, улетала за две с половиной. После двух дублей оставались кусочки по десять-пятнадцать секунд, называемые на профессиональном сленге «орехи». Снимать на «орехи» – то еще удовольствие. Пленка набирает скорость не сразу – ей нужно разогнаться. И пока она разгоняется, уходят драгоценные метры, так что на саму сцену у тебя остается всего несколько секунд. В общем, удовольствие то еще, как я и сказал. Требующее от тебя понимания процессов, которые происходят в камере. И если у актеров «пошла» сцена, ты должен ждать несколько минут после того, как прозвучала команда «Перезарядка!». И торопить нельзя. Если механик камеры, который перезаряжает пленку «вслепую», поторопится, то может возникнуть «перекос», и все пойдет насмарку. Отношение к пленке было почти мистическим, а механики камеры были неприкасаемыми. От них зависело все – вообще все. Достаточно было не продуть как следует камеру, чтобы получить «волосок» на изображении.

Тем страшнее история, которая произошла со мной все на том же злосчастном «Золоте». Мы снимаем на берегу реки объект «Прииск». Жара стоит неимоверная. И я, пробегая по площадке, вдруг вижу гору пленки, лежащую прямо на земле, под открытым солнцем, банок десять-пятнадцать. У меня холодеет внутри. Я бросаюсь к механику камеры – надо сказать, очень ответственному человеку, – беру его за руку и веду на место преступления. Он меняется в лице, бросается рассматривать кассеты. Они все подписаны: на них нанесены коды, время съемки, номера дублей – перепутать пленку может только абсолютно безалаберный человек, которых, кстати, гнали из групп поганой метлой. Дело не в цене или в малом количестве пленки, хотя и это важно, – дело в том, что снятый на пленку материал стоит огромных денег и усилий. Зачастую его просто невозможно повторить – уехали актеры, разобрана декорация и т. д. Словом, пленка – это невероятная ценность. И она просто не может лежать на земле под палящим солнцем. Хранение пленки разрешается только в определенных температурных диапазонах. Иначе она просто испортится, и все.

Мой механик камеры поднимает ко мне лицо и говорит: «Я эту пленку сдал администрации неделю назад». Да, за отснятый материал отвечает администрация – она принимает пленку под роспись и передает ее в проявку.

Предпринятое расследование прояснило обстоятельства преступления. Группа затребовала дополнительную пленку на площадку. Кстати, этим тоже занимается механик. Если не хватит пленки на сцену, виноват будет он. Это еще раз подтверждает тезис о том, что в кино нет специальностей, от которых не зависел бы конечный результат. Администрация в лице зама по площадке вместо того чтобы поехать самому или, в крайнем случае, послать администратора, решила не заморачиваться, а просто позвонила в офис на студию и велела привезти пленки. Девочка, сидящая в офисе, не нашла ничего лучше, чем скинуть эту просьбу на водителя. Тот, естественно, ни в чем не разбираясь, открыл холодильник, взял первые попавшиеся банки пленки… Почему не снятая пленка и пленка, ожидающая отправки на проявку, хранились вместе, для меня до сих пор является тайной. Так вот, взяв эту пленку, он привез ее на площадку. А поскольку водитель был человек новый, к кино отношения не имевший и не знавший, к кому обращаться, он просто выкинул ее из машины и уехал. И та пролежала на солнце бог знает сколько времени.

А потом возникают байки про режиссеров, которые кидаются в членов группы посторонними предметами. Одним из своих главных достижений в человеколюбии я считаю то, что не утопил зама по площадке в реке Чусовой. Впрочем, это не только моя заслуга. Кто знает, как закончилась бы история, если бы он не прятался от меня в уральских горах на протяжении недели.

Работа на пленке была сложна, но мне до сих пор жаль, что она закончилась. Я не оператор и не буду апеллировать к цифрам разрешения и цветопередачи. Просто было что-то в изображении настоящее, живое. Не говоря уже о том, что работа с ней требовала умений и самоограничений.

Однажды я сидел на экзамене одного из режиссерских курсов. Показывались студенческие работы, каждая из которых длилась не менее сорока минут. Сделать фильм такой длины интересным и нескучным требует довольно много умений. Но большинство студентов, увы, ими не обладало – аудитория зевала, томилась. Мой товарищ наклонился ко мне и сказал: «Когда я учился, нам давали всего банку пленки (десять минут) – и крутись как хочешь». Цифровое изображение сделало кино доступнее, но сделало ли оно его лучше – это большой вопрос.

Впрочем, отношение к материалу не поменялось, несмотря на другой носитель. Если не относиться к нему, к людям, которые за него отвечают, с уважением, то можно и пострадать. Однажды это случилось на моих глазах уже в цифровую эпоху. За материал по-прежнему отвечает администрация. Технологическая схема следующая. Материал «сливается» с флешек, на которые пишет камера, на винчестер и отдается дирекции, флешки же потом форматируются и снова идут в работу. Часто этим занимается отдельный человек, но если бюджет экономится, это делает механик камеры. В данном случае так и было. Исполнительный продюсер, приехавший на площадку, решил что-то выяснить с механиком камеры, причем сделать это он вздумал в тот момент, когда оный менял флешки – вынимал записанные и форматировал те, что уже были «слиты». Я, наученный горьким опытом, никогда бы не подошел в этот момент к механику, надо отметить, очень ответственному человеку. Но продюсер был молод, горяч и считал себя центром вселенной кинопроцесса.

Краем глаза я наблюдаю за их разговором, идущим на повышенных тонах. И внезапно вижу, как бледнеет механик. Он поднимает на меня глаза и тихо говорит, уже не замечая кричащего на него продюсера: «Конец. Я отформатировал материал. Все, что снимали полдня».

Нужно сказать, что цена средней смены в кино колеблется от пяти до десяти миллионов рублей. Легко подсчитать цену такой ошибки. Разумеется, последовали разбирательства, попытка повесить ущерб на механика, но тут уже вмешался я. И мне с трудом, но все же удалось доказать, что имело место вопиющее нарушение неписаных правил кино. Зато во все остальные смены этот продюсер всегда ждал, когда практически любой на площадке закончит заниматься своим делом. Он впоследствии стал совсем неплохим «исполнительным», мы не раз еще работали с ним. Это совсем неплохое качество – умение учиться на ошибках.

Но вернемся в Прагу. У нас кончалась пленка. Продюсеры умоляли нас с оператором-постановщиком экономить ее, а мы просто не могли. Съемка трюковой сцены – всегда сложный и, главное, не от нас с ним зависящий процесс. Достаточно ошибиться совсем чуть-чуть каскадеру, или камере изменить траекторию, или, не дай бог, промахнуться по фокусу – и все. Кадра нет. А пленки мало. Тут на секунду стоит остановиться на «фокусниках» – абсолютно мистическая профессия. На «открытой диафрагме», той самой, которая придает материалу «киношное изображение», глубина фокуса составляет примерно два – два с половиной сантиметра. Доходит и до одного сантиметра. Это значит, что в фокусе только один объект, остальное размазано. А теперь представьте, что в кадре мечется с оружием человек, отражающий и наносящий удары. И он должен быть все время в фокусе, иначе брак. Актер движется «вглубь кадра» на метр, а ручку фокуса нужно провернуть на считаные миллиметры. Как они это делают – уму непостижимо! А делают. Но иногда ошибаются. И материал с трех камер идет в брак. Пленка тратится.

Я упоминал о том, что, когда писал эту сцену, я плакал, понимая, что пишу сам себе. Но я и представить не мог, что будет происходить на самом деле. Оператора крана мы, разумеется, везли из Москвы. Это очень важный человек – тот, кто управляет «головой крана». Обычно они работают командой – оператор и еще два механика.

Они представляют собой слаженный механизм, который работает как один человек. Но в этот раз в целях экономии мы взяли механиков на месте, в Праге. Кран, на котором мы работали, был как раз чешский, и продюсеры сочли, что кому, как не местным, работать на нем. Главная неожиданность подстерегала нас на площадке. Чехи не разговаривали по-русски. По-английски, впрочем, они не разговаривали тоже – только на чешском. Кто бы мог подумать? На вопрос оператора крана: «А, собственно говоря, как мне с ними общаться? Как они будут понимать команды?» – продюсеры только чесали затылки.

Решение нашлось. Рядом с оператором крана посадили переводчика. И началась игра в «сломанный телефон». Между его командой и реакцией механиков, которые двигают стрелу, появилось время на дублирование команд на чешском, что в условиях боя и постоянно меняющейся мизансцены просто недопустимо. Но оператор был настоящим профессионалом. Он начал давать команды раньше, чем это необходимо, учитывая время задержки. Апофеоз всего этого случился позже.

Отсматривая на плейбеке только что снятый материал, я говорю оператору крана:

– Слушай, как ты интересно сымпровизировал! Мы вроде договаривались о другой траектории? Но эта вышла неожиданной…

– Сымпровизировал? Неожиданной? – взрывается он (далее я опускаю ненормативную лексику). – Да они поехали ровно в противоположную сторону от того, куда я командовал!

– Переводчик перепутал? – удивляюсь я.

– А переводчика не было!

– Как не было?

– А он опорожнялся! Он решил, что команда «Мотор!» – это самое время сбежать в туалет! Я же не мог кричать об этом после команды «Начали!». Я ору механикам по-английски: «Направо!» Не налево, а направо, но эти сыны великой чехословацкой кинематографической школы сняли наушники, раз переводчика нет!

Еле его успокоили. Потом долго мирили с переводчиком и механиками. А пленка тратилась.

Актерам и каскадерам невероятно сложно было выдерживать мизансцены. Воды по колено, один шаг – и полные сапоги воды. Попробуйте легко и непринужденно двигаться по заданной сложной траектории, когда у вас к каждой ноге привязано по ведру воды. Да при этом еще и драться в полный контакт. Принимая и нанося удары во все стороны. Малейший рассинхрон – и травма. Каждый день я молился, чтобы ничего не произошло. Травм не случилось. Но пленка тратилась.

По сюжету Иван-дурак, устав драться, расстреливает злодеев из автомата Калашникова. Это оружие слывет безотказным – во всех мировых конфликтах военные не могут нарадоваться его безотказности. Но у нас его переклинило. А пленка тратилась. Поскольку в кадре все время шел дождь, то «посадки», которые имитируют попадания пуль, тоже портились и не взрывались. А еще хуже, когда из десяти срабатывала только одна. Или все разом. А пленка тратилась.

Один из продюсеров попросил, чтобы в массовке сняли его знакомого, победителя «Битвы экстрасенсов». Особых возражений у меня не было – ну, снимем человека в гриме сказочного героя на заднем плане. Как жаль, что я не экстрасенс и не мог предсказать всех последствий!

К концу первого дня этот деятель изрядно напился и вовсю веселился на площадке. Мог пойти в сторону, противоположную той, в которой шли все, мог весело махать в камеру во время дубля. Никакие уговоры на него не действовали. Ему было море по колено. Грустный каламбур, учитывая, что воды по колено было всем. Беда в том, что я его по доброте душевной в начале дня снял на крупном плане, и выгнать его уже не было никакой возможности. После смены он громко праздновал свой первый съемочный день в гостинице до четырех утра. Я злобно ворочался, завидуя жизнерадостности и здоровью экстрасенсов. Надо ли напоминать, что пленка тратилась?

Я надеялся, что на второй день он устанет, но не тут-то было – с самого утра он был бодр, весел и заряжен алкоголем по самое не балуйся. Я допускаю, что в тот день могло случиться смертоубийство и я до сих пор прохлаждался бы в чешской тюрьме, но на помощь мне пришел Иржи Куба.

Никогда не вмешивающийся в мое общение с актерами, всегда тщательно соблюдающий киношный «табель о рангах», он подошел ко мне и сдержанно попросил разрешения «поработать с актером». Я безнадежно махнул рукой. Не знаю, что ему сказал Иржи в коридоре студии, куда он его вывел из павильона, какую именно «работу с актером» он провел, но экстрасенс внезапно протрезвел. Стал тише воды, ниже травы. Первым бежал на свое место на площадке и стоял там под струями воды в ожидании команды «Начали!». Правда, немного прихрамывая при этом и заискивающе улыбаясь Иржи. Я коллекционирую способы работы с актером, но Иржи мне свой так и не открыл. «Тебе он не понравится, Анджей, – улыбаясь, сказал он. – Это мои фамильные секреты мастерства». Впрочем, Иржи умел убеждать. Однажды он убедил коня, который отказывался двигаться по площадке под постоянно льющимся дождем. Конь справедливо решил, что на такие «собачьи» условия он не подписывался. Иржи хватило минуты, чтобы конь радостно бросился выполнять все то, что должен был. Видимо, что-то роднило нашего экстрасенса с конем.

И пока мы так развлекались, продюсеры каждый день привозили на площадку пленку. Я не знаю, где они брали на нее деньги. Не знаю, как они отвоевывали у других групп пленку, которой в активно снимающей в то лето Праге просто не хватало на всех. Как говорят в кино, «кто на что учился». Но мы все сняли, и пленки нам хватило. Кино – коллективное искусство.

Правда, из-за поисков пленки по студии прошел слух о том, что безумные русские снимают с невероятной скоростью и качеством материала. В этом павильоне до нас снимали сцену из фильма «Братья Гримм», но за двенадцать смен они сняли три минуты фильма, а мы – двадцать. Слухи привели к нам даже директора студии «Барандов». Он появился в окружении свиты и попросил разрешения поприсутствовать на съемках. Сел рядом. Через полчаса он встал, похлопал меня по плечу и вышел с озадаченным лицом.

На «Барандове» принято поднимать на въезде в студию флаги тех стран, которые в этот момент используют их павильоны. И каждый раз, въезжая, я чувствовал гордость, что из-за нас над павильоном реет флаг моей страны. России.

Работать с чехами было интересно. Они на тот момент очень много снимали с Голливудом. Практически каждый из членов чешской части команды имел в своем послужном списке по нескольку блокбастеров. В декорации одно из главных мест занимал дуб – огромный, десять метров в высоту и пять в диаметре. Сделан он был, разумеется, из пластика. И чтобы дуб был похож на настоящий, требовалась помощь «гринсменов». Это такие специальные люди, которые вносят в декорации живую природу. Заглянув в смету, я понял, что потратил свою жизнь, занимаясь не тем делом, – гонорары у них были заоблачные. Но когда я увидел, как они, облепив дуб со всех сторон, колонковыми кисточками вбивают в изгибы коры мох, чтобы дуб выглядел старым и побитым жизнью, я изменил свое мнение – останусь режиссером.

Трепетное отношение к работе поражало и даже умиляло. Напротив дуба должна была стоять мельница. Сломанная, полуразрушенная. Когда я впервые вошел в павильон, чешский художник с гордостью показал мне изготовленную им мельницу. Она была великолепна, у нее крутилось водяное колесо, и вся она словно вышла прямиком из сказки. Что, строго говоря, и требовалось. Пугало только одно – она была новая и вся сияла свежим деревом. А мельница должна была быть полуразрушенной. Я указал на это художнику, тот покивал головой, клятвенно обещал мне, что в следующий раз все будет как надо. Придя через пару дней в павильон, я увидел ту же мельницу, только дерево было «подстарено». Я снова напомнил художнику, что надо бы ее подразрушить. Он снова вежливо покивал. Мы разошлись. В следующий раз мельница продолжала гордо стоять памятником самой себе, лишь из стены была вынута пара досок. Я поинтересовался у переводчика, верно ли он передал мои слова и понял ли меня художник. Переводчик заверил меня, что вся группа очень серьезно относится к моим словам и в точности выполняет указания режиссера. В следующий раз была вынута еще одна доска. Это становилось похожим на издевательство. Раздраженный, я осведомился, как по-чешски будет полуразрушенная и не вкралась ли какая-нибудь ошибка в наше общение. Тогда художник разразился целой речью о том, какая красивая мельница и как жалко ему ее разрушать. Может быть, оставить так? Кончилось это тем, что мне пришлось пообещать, что если я приду в следующий раз и увижу это строение сумрачного чешского гения целым, то сам возьму кувалду и лично разрушу его произведение. После этого он смирился, и в следующий раз степень разрушения мельницы устроила нас обоих.

Чехи действительно очень ответственно относились к процессу. Чувствовалось уважение к себе, в первую очередь как профессионалу. Но кино есть кино. И кинолюди – всегда кинолюди.

Во время съемки я вдруг вспоминаю, что не видел иглу Кощея. Муляжи видел, утверждал. А самой иглы – не видел. Она должна была быть изготовлена из ломающегося стекла. Увидеть столь значимый реквизит заранее очень важно – у меня будет время внести правки, может быть, переделать его. Если я увижу иглу в день съемки, мне придется снимать то, что есть. А это всегда чревато. Я останавливаю пробегающего мимо реквизитора и прошу показать мне иглу, которую мы снимаем завтра. Растерянность на его лице сразу сказала все. В суматохе про нее забыли. Это бывает – именно поэтому я спросил заранее. Но мне интересно, как он будет изворачиваться. Он набирает воздуха в легкие и уверенным жестом показывает на верхушку дуба: «Она уже там! В ларце!» На высоте восьми метров, куда я точно не полезу проверять. Браво. Молодец. Начальство нужно защищать, ибо это была не его вина, а ассистента по реквизиту. Реквизитор только приносит все на площадку, а находит и изготавливает ассистент. Это была одна из лучших отговорок, которые я когда-либо слышал. «Мы работаем с Голливудом, у нас не бывает накладок», – добавил он снисходительным тоном, по-видимому, не совсем верно истолковав мое восхищенное лицо. И вот это уже было лишним. Я много раз работал и с нашими, и с зарубежными киношниками. Накладки есть у всех. Всегда. Не скажи он этого, я бы хлопнул его по плечу и пошел дальше, но тут на кону стояла честь русской киношколы. Поэтому я вкрадчиво спросил: «Но она, надеюсь, в яйце? А яйцо в утке? Вы же помните сказку? И как вы ее там, на высоте, кормите? Мы ведь не получим дохлую утку на съемке?» Реквизитор начал бледнеть, но меня было уже не удержать: «Кстати, а заяц? – импровизировал на ходу я. – Летом зайцы линяют, а мне нужен абсолютно белый заяц. Серого я снимать отказываюсь!» Если бы в сказке были еще условия, то я бы продолжил, но, увы, пришлось остановиться. Реквизитор присел от ужаса, что-то пробормотал о том, что нужно поговорить с начальством, и ретировался. Мой переводчик, работающий в кино первый раз, осторожно спросил, помню ли я, что речь шла только об игле и что про животных на подготовке я и не заикался. Я ответил, что, разумеется, помню. – «Зачем тогда?» – «Увидишь».

Спустя буквально полчаса ко мне подбежал ассистент по реквизиту, весьма напыщенный молодой человек и, потрясая своими записями, стал кричать, что ни утки, ни зайца не было затребовано на подготовке. Это произвол, они-де так не работают! И снова завел речь о Голливуде. Я выслушал его и допустил, что я погорячился. Согласился отречься от зайца, но умолял оставить мне утку. Он ведь профессионал, столько лет работал с Голливудом – что ему стоит найти в Праге завалящую утку? Молодой человек стал канючить, что утку найти за один день сложно. «Селезня, – уточнил я. – В некоторых источниках упоминается селезень».

Молодой человек окончательно сдулся. В разговор вступила пражский продюсер Катя – именно Катя, так она просила ее называть. Она умоляла меня не менять изначальных решений, поскольку это повлечет за собой изменения в смете, которая и так трещит по швам. Я согласился, но в качестве компенсации за отказ от очень дорогого для меня художественного решения попросил показать мне иглу. Катя кивнула и протянула руку к ассистенту по реквизиту: «Давай иглу». Молодой человек замялся. «Она на дубе, в сундуке», – невинным голосом подсказал я. Катя в кино много лет и все поняла сразу. «Через час. Игла. У режиссера», – тихим голосом отчеканила она. За воротами взвизгнули шины стартующей машины реквизита. «Навигатор подвел. Дуб в другой стороне», – прокомментировал оператор-постановщик, давно наблюдавший за этой сценкой. Уж он-то, поснимавший практически во всех странах мира, знал, что такое кино. Переводчик поймал мой взгляд и кивнул. Он чуть-чуть больше узнал о кино.

Но чехи удивляли и по-другому. Поскольку практически весь павильон представлял собой бассейн, в который постоянно заходили и выходили люди, то у выхода все время скапливалась вода. Рядом с ним всегда стоял рабочий площадки, который собирал воду тряпкой и выжимал ее в ведро. В один из дней я замечаю, что рабочий отсутствует и на полу скопилась огромная лужа. Честно говоря, мне недосуг было этим заниматься и я просто проигнорировал это событие. Но, обернувшись через несколько минут, я замечаю Катю, которая возит грязной тряпкой по полу и выжимает ее в ведро. Ту самую Катю, которая была сопродюсером половины фильмов «Миссия невыполнима», ту самую Катю, которая приезжает на студию на новеньком «порше». На мой удивленный вопрос она отвечает: «Это моя площадка, Андрей, и если на ней что-то не делается, то виновата я. Значит, и убирать мне».