В актерской профессии очень важно многое уметь – драться на шпагах, водить машину, ездить на лошади… Как оказалось, бывает важно уметь махать дубиной.

Все тот же фильм «Золото». Мы снимаем небольшую сцену, в которой разбойники перехватывают карету, везущую золото в город. Мизансцена следующая: притаившийся за деревом разбойник огревает большой дубиной сидящего на козлах кучера и сбивает того наземь.

Кучера, разумеется, играет каскадер, под костюмом одетый во всевозможные «защиты». Разбойника – молодой статный екатеринбургский актер. Казалось бы, какие могут быть сложности? Актер махнет, каскадер упадет, мы снимем и поедем на следующую точку. У меня на тот день стоит еще одна сложная сцена.

Мотор! Камера! Начали!

Карета подъезжает, актер выскакивает из-за дерева и нежно касается дубиной каскадера. Тот артистично раскидывает руки и навзничь падает вниз. Катастрофа. «Омский ТЮЗ», – как говорит один мой знакомый.

Я подбегаю к актеру и объясняю, что бить нужно сильнее – мне видно, что он лишь имитирует удар. Дубль.

Мотор! Камера! Начали! То же самое.

И так семнадцать дублей подряд. Я очень редко кричу на площадке, а уж на актеров – и подавно. Но тут я сорвался.

– Да ударь же ты его как следует, слабосильный! Ничего играть не нужно! Просто ударь! Один раз! И мы все уедем отсюда!

От испуга актер начинает кричать на меня в ответ:

– Как вы не понимаете! Это человек! Живой! Ему больно!

Тут вмешивается каскадер:

– Больно, говоришь? А семнадцать раз падать с козел – это не больно? Да у меня уже бок и задница синие! Из-за твоего, мать его, человеколюбия!

– Значит, так, – кричу я. – Если ты не ударишь его сейчас, то я поменяю вас местами и падать будешь уже ты! А он – тебя бить! Нежно! И много раз!

На восемнадцатый раз, хвала небесам, все получилось.

Работа с каскадерами – это отдельная часть профессии режиссера. Они могут как помочь тебе, так и испортить все, что ты пытаешься внести в фильм. Вся их профессия завязана на первую сигнальную систему. Трюк должен быть убедителен для всех. Его невозможно «докрутить» монтажом – зритель либо верит тому, что происходит в кадре, либо нет. Нет, вру – монтажом докрутить можно, но все равно будет видно, что докручено. А значит, и доверие зрителя будет потеряно. Самые сильные кадры экшена всегда делаются «вживую». Начинающим режиссерам кажется, что это просто: покрошить «в мелкий винегрет» сцену – и получится экшен. Увы, для полноценного экшена необходимо разработать драматургию сцены боя. По сути, она ничем не отличается от любой другой сцены фильма, подчиняется тем же законам и имеет те же «выводы». Только выполняется она другими средствами.

Работал я однажды с чешским постановщиком трюков Иржи Кубой. На тот момент он был лучшим в Европе постановщиком исторических боев. Работал с Бессоном и другими мастерами.

Частенько каскадеры хотят знать от тебя только одно – как и в каком месте происходит трюк. А если ты сам им расскажешь, какой именно трюк, то еще лучше. Куба же относился к бою по-другому. Он выяснял у меня задачи сцены, «арки» персонажей, в каком именно месте боя происходит изменение героя. Я вел разговор не с «трюкачом», а с таким же режиссером, который просто работает другим инструментарием.

Мы договорились, что для удобства съемок он разработает связки по пятнадцать-двадцать секунд, которые мы потом будем повторять столько раз, сколько нам нужно. Сложность была в том, что три актера бьются против двадцати злодеев. То есть актеров заменить дублерами нельзя. Вернее, можно, но это невероятно усложнит сам процесс и сделает сцену менее достоверной.

Впрочем, актеры сами рвались в бой. Несмотря на то что ни у одного из них опыта исторического боя не было, мы решили рискнуть.

Две недели Иржи и его команда работали с ними. По две-три тренировки в день – ребята еле ноги волочили. Но меня Иржи на тренировки не пускал. Почему, я понял лишь потом.

И вот наступил момент показа. Мы с моим продюсером приехали в Прагу, где должны были проходить съемки. Дело в том, что по сценарию бой проходил по колено в воде, более того – злодеи в определенные моменты боя должны были появляться из-под воды, словно вырастая у ног героев. А павильона, где бы можно было провернуть такое технически, на тот момент в России не было. Мало того, что воды было по колено, – в сцене еще и постоянно шел дождь. Поскольку сценарий писал я, то впоследствии много раз проклял тот день и час, когда мне пришла в голову эта идея. На той съемке случилось все, что только возможно: ломалась техника, механизмы, выталкивающие каскадеров, отказывали, и чтобы починить их, приходилось нырять под воду. Был бы автор сценария – было бы на кого злиться. Но в этом случае винить было некого, я сам написал себе кучу неприятностей.

Но пока все было хорошо, и мы шли по теплой осенней Праге на «просмотр» боя.

Иржи – немного «артист»: он любит «продавать» то, что он делает, ярко, как говорится, «на все деньги». Когда мы вошли, нас некоторое время не замечали. Мы смотрели на приемы, которые каскадеры оттачивали с актерами. Делали они это медленно, чуть ли не лениво. У меня засосало «под ложечкой». Если это бой, который мне предстоит снимать через две недели, то я пропал.

Иржи, завидев нас, подошел обнял. Поинтересовался, как нам нравится то, что мы видим. Я, сглотнув, промолчал. Мой продюсер дипломатично кивнул. Иржи, видя наши потрясенные лица, улыбнулся, похлопал меня по плечу и отошел в сторону.

– Женя, нам хана, – прошептал я продюсеру. – Это снимать нельзя. Что делать?

– Почем я знаю, – так же шепотом ответил он. – Мы не можем отменить съемку. У нас декорация уже построена. Ты режиссер – ты и иди разговаривай с ним.

И я пошел. Помявшись, я со всей дипломатичностью, на которую был способен, осведомился – именно осведомился, а не спросил: «Иржи, а ты уверен, что это то, о чем мы договаривались?» Он посмотрел на меня смеющимися глазами и ответил: «Так это же просто упражнения. А, ты хочешь увидеть связки? В полной скорости?» Я кивнул. Иржи что-то резко сказал по-чешски. Актеры вместе с каскадерами встали в позицию. Прозвучала команда «Action!».

И я обомлел. Нет – я офонарел, обалдел и еще сотня синонимов, включая матерные.

Это было что-то непередаваемое. Это была настоящая схватка: мелькали лезвия, мечи звенели по латам, летели искры, для полноты картины не хватало только льющейся крови. Кстати, я на самом деле боялся за сохранность актеров. Причем исполнялось все на такой скорости, что с одного раза просто невозможно было уследить за тем, кто кого и как бьет. Я увидел страшный танец смерти. Наверное, таким он был в настоящих сражениях.

Я молчал, потрясенный. Иржи, улыбаясь, спросил: «Повторить?» Я кивнул. Они повторяли много раз, пока я не сжалился над актерами. Я не мог перестать наслаждаться увиденным.

После я спросил Иржи, зачем было все это представление. Он, ухмыляясь, ответил, что я обязательно расскажу эту историю кому-нибудь и у него будет шанс получить следующую работу.

Что я и делаю. Рассказываю.

Выбор оружия для боя – проблема сама по себе довольно сложная. Разумеется, я как неофит требовал, чтобы оно было настоящим. Для достоверности. На счастье, на студии «Барандов» есть хранилище оружия, и меня туда отвели. Это был настоящий мальчишеский рай – в перспективу уходили целые стеллажи с мечами, копьями, всевозможными алебардами. Чего только там не было! Мечи-пистолеты, шпаги-пистолеты… Причем это все были реплики реального оружия. Создавалось ощущение, что на заре появления огнестрельного оружия пистолеты приделывались к чему угодно. Даже к арбалетам и дамским кинжалам. Соседнюю «улицу» занимали кольчуги и латы. Я бродил, обалдевший, не в силах выбрать то, что мне нужно. Меня еще раз спросили, хочу ли я настоящие мечи и кольчуги. Я уверенно ответил, что – да. Тогда мне предложили самому облачиться в них – попробовать. Разве можно отказаться от такого? Но после того как я надел полную амуницию рыцаря, в мою голову закрались сомнения. Все, что я мог сделать, – это просто стоять. Стоял я, конечно, уверенно, но двигаться мог уже с трудом. «Ладно, ведите к облегченным», – упавшим голосом сказал я. Выглядели они абсолютно идентично, но весили меньше. Несмотря на облегченность версии, двигаться в них тоже было сложно. И я еще раз порадовался, что не пошел в каскадеры.

Во время съемки актер, который дрался двухметровым мечом, очень нервничал. Меч, конечно, тоже был облегченный, но весил все равно порядочно – актер очень боялся поранить кого-то. Такую оглоблю очень сложно контролировать при размахе. И тогда один из каскадеров подошел к нему и на ломаном русском сказал: «Леша, ты, главное, махни. А дальше мы все сделаем сами».

И они делали. Делали это много раз подряд в течение пятнадцати дней съемки. Просто представьте себе – в течение двенадцати часов в мокрой насквозь одежде и в металлических доспехах раз за разом повторять рисунок боя. При этом выкладываясь на все сто. На площадке был специальный человек с кувалдой, который после каждого дубля выправлял помявшиеся доспехи – настолько реальный был контакт. Надо ли говорить, что снимать это было сплошным удовольствием. Не нужно искать ракурсы, с которых это выглядело бы по-настоящему, – просто ставь камеру, и все. Удовольствием это было для меня. Насколько испытывали его каскадеры, судить я не решусь. Но, как говорят в кино, кто на что учился.

К слову, об атмосфере. Во время съемки был смешной случай. Площадка была вся затянута хромакеем. Поскольку съемка велась одновременно во все стороны, то необходимо было сделать так, чтобы не участвующих в съемках членов команды не было видно. Для этого построили бортик, покрасив его в зеленый цвет. По команде «Мотор!» все присаживались за него. И был среди чешских рабочих один особо любопытный – он все время выглядывал из-за бортика во время съемки и постоянно попадал в кадр. Представьте себе: летят брызги, люди с героическими лицами дерутся «не на жизнь, а на смерть», а на фоне внезапно из воздуха возникает радостное лицо, которое с живым интересом наблюдает за происходящим. Я кричу «Стоп!», прошу переводчика объяснить ему, что так делать не стоит. Переводчица очень вежливо сообщает ему об этом.

Мотор! Камера!

И снова я вижу его заинтересованное лицо. Я перехожу на ненормативную лексику. Требую, чтобы она перевела дословно. Она, вежливо кивая, говорит мне о том, что у них не принято так выражаться на площадке. «А срывать съемку у вас принято?» – кричу я. Она соглашается со мной и снова очень вежливо что-то говорит рабочему, который кивает, но я вижу, что до него не доходит вся серьезность ситуации. Я много раз говорил, что не люблю кричать на площадке, но в тот раз все было действительно очень серьезно. Дело в том, что каскадеры, какие бы они ни были замечательные, устают, и от дубля к дублю двигаются чуть-чуть медленнее. Это видно не сразу, но я подмечаю. И человек, не желающий понимать особенности съемки, своей жизнерадостностью портит мне фильм. Снова дубль, и снова, и снова. Он как будто нарочно это делает! Крутит головой, ухмыляется. И я срываюсь. Я хватаю микрофон и, не стесняясь в выражениях, сообщаю ему, кто он такой и куда ему следует пойти. Как выясняется, русский мат в Чехии вполне себе понимают – славяне.

Площадка затихает. Тишина становится напряженной. Я никогда так раньше не кричал. И я понимаю, что передавил. Такая сложная съемка должна делаться легко, иначе мы закопаемся – людям просто не захочется работать. И так все и шло до моего злосчастного срыва. Но что поделать – как еще изменить ситуацию, я придумать не могу.

В зловещей тишине я даю команду «Мотор!». Каскадеры начинают бой. Но он идет как бы через силу. Я сломал атмосферу «мы молодцы и легко делаем самые сложные вещи». И тут я хватаю микрофон и кричу: «Стоп!» Все с недоумением поворачиваются ко мне. Что еще нужно этому злому русскому режиссеру?

– Где этот человек? Почему его нет? Почему он не высовывается? Я уже привык к нему! Я не могу без него снимать! Мне его не хватает в кадре!

Площадка ржет. Атмосфера спасена.