Отдельная печаль в кино – дети. Каждый вспомнит, что раньше они играли прекрасно, а вот сейчас… Но если вы пересмотрите любимые старые фильмы, то увидите, что и раньше дети в основном не играли.

Если говорить о детях в кино с родителями, обычно включается аргумент типа:

– Моего возьми. Такой артист!

_{И это} – тоже ерунда. Включить маску, чтобы напаять ближнего своего в домашних условиях, и выйти перед камерой и полусотней незнакомых взрослых людей – задачи разные. Кроме того, на камеру нужно играть, а не паясничать. Для этого нужен эмоциональный опыт, которого у большинства детей нет и не может быть просто по определению.

А еще надо помнить, что это раньше для достижения результата можно было делать все что угодно. Данелия мог довести мальчишку, игравшего у него Сережу в одноименном фильме, до истерики просто потому, что ему нужны были слезы, которые ребенок самопроизвольно изобразить не мог. Поди сейчас доведи кого-то до слез на площадке – быстро окажешься в суде. Кроме того, есть задачи, на которые сам ребенок-то, может, и пойдет, потому что ему, ребенку, интересно. А родители?

В фильме «Землетрясение» был такой эпизод: герой возвращался в рушащуюся больницу, понимая, что там остался чужой ребенок, находил ребенка, бежал на выход, но выйти было уже невозможно, и герой в последний момент бросал ребенка в окно, спасая таким образом ему жизнь, сам погибая под завалом.

Декорации для фильма построили на уже разрушенном и перестраиваемом под жилой комплекс заводе «Серп и молот», реконструировали по фотографиям целую разрушенную ленинаканскую улицу. Там же была и больница, рушить которую, конечно, никто не собирался, но ощущение того, что она именно в этот момент рушится, должно было создаваться полное. Поэтому актер брал спасаемого ребенка на руки, подносил его к окну и бросал. Ребенок летел с четвертого этажа, повисая на страховочном тросе, а ему в спину из окна этажом ниже вылетала фонтаном цементная пыль.

Для этого на направленные в окна вентиляторы разрывали мешки с цементом.

Эффект достигался восхитительный. Проблема была только в синхронизации процессов, потому как здание должно было «рушиться» на всех этажах одновременно. Соответственно, бетонная пыль из окон должна была лететь синхронно, и мальчик должен был вылетать в окно буквально долей секунды раньше.

Добиться этого оказалось не так просто. Артист взял мальчика на руки и встал в оконном проеме, бодрый и готовый на подвиги. Мальчик оказался легким, стоять с ним на вытянутых руках не составляло никакого труда, потому артист снисходительно ждал, когда закончатся приготовления вентиляторов и цемента.

Наконец готовы были все, последовала команда «Начали!». Артист сделал шаг вперед и швырнул ребенка в окно. «Цемент!» – тут же раздалась вторая команда. Но кто-то замешкался, и пыль из окон полетела не одновременно.

Ребенка на тросе подняли и приняли обратно в окно. У вентиляторов подготовили новые мешки с цементом. Артист бодро взял пацана на руки, но таким бодрым, как раньше, он уже не выглядел – если легкого ребенка долго держать на вытянутых руках, он очень скоро перестает казаться легким.

По команде ребенка снова вышвырнули в окно, мешки с цементом снова порвали на вентиляторы, пыль рванула из окон, как из пушки, но синхронности снова не случилось. Мальчишку опять втянули в окно. Артист уже не спешил брать его на руки, потому как те уже вибрировали от напряжения. В третий раз пацана он выкидывал в окно уже с немалым напряжением.

Цемент из окон рванул синхронно, но что-то пошло не так. На страховочной системе переклинило какой-то карабин, и мальчишка повис раньше времени ровно на уровне нижнего окна – ровно в тот момент, когда из этого окна выстрелил мешок цемента. Выстрелил прямо на юного актера.

– Твою мать, – выдохнул кто-то из группы, стоящей рядом с плейбеком.

– Нас его родители не засудят? – осторожно спросил я.

– Все в порядке, – напряженно сказал режиссер. – По счастью, у него родители – каскадеры, так что нам повезло.

Другой проблемный момент в любом съемочном процессе – это животные. Фильм «На ощупь», на котором я работал в качестве креативного продюсера, привел меня к выводу, что использовать животных в сценариях, которые пишу, я больше не стану, наверное, никогда.

В компанию сценарий фильма принес Антон Мусс, он же стал режиссером. Антон имел массу положительных черт, но при этом был дебютантом, и потому притащил в фильм все, что можно и что совершенно точно не нужно тащить в одну ленту, если только ты не хочешь получить обширный геморрой. По юной горячности о потенциальных проблемах в районе пятой точки Антон не думал, так что в фильме разом появились ребенок, собака, волк и медведь. Каждый из этих элементов уже сам по себе чреват кучей сложностей и веселыми приключениями, а все вместе они превращаются в настоящий коктейль Молотова. Впрочем, надо отдать должное режиссеру и команде – ребенок худо-бедно сыграл, собака и волк тоже кое-как справились с поставленной режиссером задачей, а вот медведь…

Нет, трехлеток Том оказался не самым плохим актером. Вот только он, как и режиссер, тоже был молод и имел свою точку зрения на творчество. Но обо всем по порядку.

По сюжету истории главный герой жил отшельником в одиноко стоящем доме где-то в условных карельских лесах. Герой был в конфликте с сыном, с которым не разговаривал несколько лет, и с медведем, который повадился ходить к герою в гости. Естественно, никто не поехал снимать историю в Карелию, кино – это вообще глобальная система лжи, где кислое выдают за сладкое, лето – за зиму, а Мытищи – за Копенгаген. И делают это порой весьма успешно. Так и здесь – «дом в карельском лесу» нашли под Москвой, на окраине коттеджного поселка на Дмитровском шоссе. Это был дом местных сторожей, и с определенного ракурса он смотрелся вполне себе одиноко стоящим в диком лесу. Съемок в локации набралось на три смены, большая часть сцен была с медведем. Аренда объекта была оплачена сразу на три смены, и это немаловажный момент.

Снимать начали со сцены, где медведь лезет на бочку с дождевой водой, а герой отгоняет его выстрелом из ружья. По-настоящему в медведя, конечно, никто не стрелял – мы ж не звери. Пиротехники сделали закладки на бочке, дрессировщики завели медведя на бочку, а тот в самом деле заинтересовался водой в бочке настолько, что забыл обо всем остальном. Дальше дело техники: «Камера! Мотор!» Герой выскакивает из дома, вскидывает незаряженное ружье, стреляет вхолостую, пиротехники взрывают закладки, из дырявой бочки льется вода, а несчастный медведь пугается, причем по-настоящему. Надо было видеть, как он отшатывается от бочки, потеряв всякую связь с реальностью, как покачивается, обиженный, на задних лапах, как у него капает с моськи, как он падает уже на четыре лапы и бросается наутек.

Слава богу, все случилось с одного дубля. Не ушел фокус, не заели пиротехнические закладки и никто не сбойнул. Потому что когда у поймавших медведя дрессировщиков спросили: «Ну как?» – они бодро сказали: «Все хорошо, только медведь больше на бочку не полезет. Никогда. Ни на эту, ни на какую другую». Но, к счастью, кадр случился, и загонять медведя на бочку еще раз никому и не требовалось.

Так худо-бедно группа дожила до обеда. Обед, как и весь караван, то есть актерские фургончики, грим, костюм, уборная и прочие радости, обеспечивающие работу площадки, находился от самой площадки метров за пятьсот, так как реалии коттеджного поселка не позволяли пригнать все это добро на дальний его край. У мохнатого актера Тома было два дрессировщика. Один – молодой здоровый, крепкий мужик, второй – возрастной, хромающий и ходящий с палочкой.

В связи с обеденным перерывом медведя привязали к дереву, возрастной дрессировщик отпустил молодого напарника поесть, а сам остался с мишкой – на всякий случай. И всякий случай не заставил себя ждать. Медведь посидел-посидел, да и отвязался. Запах сосен и серебрящейся за ними речки вскружил мишке голову, и он пошел гулять. Задремавший дрессировщик заметил неладное, подскочил и похромал за медведем, зазывая Тома по имени и поминая между делом по матери. Тому было по фигу – косолапый шел к реке под дружных хохот тех участников съемочной группы, что еще не успели уйти обедать.

Напомню, что дело происходило под Москвой, на Дмитровском шоссе, на территории дорогого коттеджного поселка. Том шел к реке, на реке был пирс, а на пирсе гуляла с двумя маленькими детьми местная жительница. И можете представить себе лицо несчастной женщины, когда она, гуляя с детьми на территории дорогого коттеджного поселка на Дмитровском шоссе, увидела выходящего из леса медведя?

Вслед за медведем хромал дрессировщик. Он запыхался и уже не пытался звать медведя, что, как показала практика, было все равно бесполезно, потому шел за ним молча. Что он дрессировщик, на нем написано не было, так что женщина увидела только какого-то мужика. «Какой-то мужик» тоже увидел женщину с детьми, понял, что дальше так не пойдет, уронил палку и навалился на медведя, пытаясь его остановить. Медведь закономерно решил, что с ним играют, и тоже собрался поиграть – он развернулся к дрессировщику и повалил его на землю.

В глазах несчастной мамочки картина приобрела новые неповторимые краски: к ней, гуляющей с детьми на территории закрытого дорогого коттеджного поселка под Москвой, из леса вышел медведь. За медведем хромал мужик. А затем медведь повалил мужика и начал его жрать.

Медведя повязали, прибежавший директор площадки отогнал всех со словами: «Только не лезьте, я сам все разрулю». С женщиной он говорил минут двадцать. Когда разговор закончился, женщина усадила детей в машину и уехала, директор площадки был доволен. Он все порешал. Впрочем, радость была недолгой – не прошло и получаса, как во внутреннем чатике жителей коттеджного поселка появилось гневное воззвание. В переводе на русский оно звучало примерно как сочинение про родную милицию, написанное Вовочкой из анекдота: «Тра-ля-ля – кино! Тра-ля-ля-ля – киношники! Тра-ля-ля-ля – медведь! А этот их главный еще и издевается – предложил моим детям с этим гребаным медведем сфотографироваться». Под всем этим стоял вердикт: «Больше никогда!» – и гражданское общество одержало победу, в том смысле, что местные изгнали киношников со своей территории и не дали им больше снимать ни единого загодя оплаченного дня. Не сработали никакие уговоры, просьбы и увещевания.

По киношникам это нанесло двойной удар. Ведь если меняется локация, все уже снятые сцены нужно переснимать, а это серьезные финансовые потери. Но беда была даже не в них, а в медведе, который больше не полезет на бочку. Никогда и ни на какую. И что делать? Осталось только очень быстро, буквально за неделю, найти другой дом, который был бы похож на уже снятый. Похож настолько, что зрители не заметили бы подвоха. И ведь нашли.

А с Томом, в отличие от разгневанной тетки, я подружился. Мы фотографировались с ним в обнимку, он ласково лизал меня в щеку мягким языком, потом играючи прикусывал мне руку в районе предплечья, причем так, что предплечье полностью оказывалось в его пасти. Дрессировщик смотрел на это странно, потом подошел и сказал: «Отчаянный ты мужик, я бы незнакомому медведю руку в пасть не сунул».

Но мы же уже были знакомы.