Помните байку про чеховскую собачку? Дескать, Антон Павлович везде пихал совершенно ненужную для сюжета собачку, отвлекая таким образом внимание редакторов. Те радостно вымарывали собачку и успокаивались, не обращая внимания на все остальное. В кино похожая байка ходила про Гайдая, который якобы впихнул в финал «Бриллиантовой руки» ядерный взрыв, понимая, что цензуре есть до чего докопаться внутри фильма, потому ее надо крепко встряхнуть, радикально переключив внимание на несуществующую проблему.

Даже если эти истории не имели места в реальности, я готов поклясться, что по сути это не анекдоты, а самая настоящая быль. Во всяком случае, у меня так было.

Работа автора в кино нестабильна и ненадежна. Сегодня у тебя десяток предложений от разных компаний, с которыми ты не в состоянии справиться, а завтра ты выбираешь один проект из десяти, от остальных отказываешься, и в итоге остаешься без работы и без денег, потому что именно выбранный оказывается заморожен или от него отказываются вовсе. В связи с этим автор вынужден ввязываться в несколько проектов одновременно. Глядишь, хоть один да выстрелит. Но если выстрелят все и одновременно, автору останется только повеситься.

В какой-то момент мы с Сережей Юдаковым, еще плотно работая в тандеме, нахватали пачку проектов, и внезапно они все выстрелили. Причем разом. Сережа занервничал, боясь, что мы все не вытянем, и предложил взять третьим номером автора на многострадальный сериал «Лютый». У нас была написана первая серия, заявлены все характеры, расписан посерийный синопсис. По сути, оставалось только сесть и расписать историю. Но приглашенный Сергеем автор с задачей не справился. Мы честно поделились с ним деньгами, попрощались, и Сергей пригласил другого. Со вторым произошла та же история – не попал он в материал. После оплаты работы второго не случившегося автора бюджет серии закончился, и мы сели писать ее сами бесплатно, стараясь хоть как-то использовать накиданный авторами материал.

Мы старались, но даже после детальной переработки серия все равно получалась паршиво. Она была вязкой, нудной, неинтересной. Она такой и осталась – самой слабой из восьми написанных. Кроме того, в ней были дурацкие шаблоны типа бассейна с крокодилом у продюсера на Рублевке, который из-за этого самого крокодила собачился со своей насиликоненной женой.

Закончив сценарий полностью, мы вышли на новый виток общения с редактором, который давал комментарии теперь уже не к каждой отдельной серии, а ко всему сериалу как цельному произведению. Но, естественно, замечания все равно распределились по сериям. К каким-то сериям их было меньше, к каким-то больше, к каким-то возникали точечные вопросы, к каким-то – более глобальные. И только одна серия осталась практически без комментариев – та самая слабая вторая. К ней был только один комментарий, уместившийся в шесть слов:

«Просьба убрать крокодила по производственным соображениям».

Еще не раз с тех пор мы вспоминали этого крокодила. Много раз возникал соблазн вставить такого «крокодила» в сценарий, чтобы не знающие, к чему придолбаться, редакторы занялись уже делом и вымарывали то, что на самом деле не особо нужно истории. Жаль, что врожденная честность всякий раз гасит этот соблазн на корню – жить стало бы проще.

Как уже было сказано, переписывать сценарий автор может до бесконечности. Самым переписываемым в моей жизни был, наверное, сценарий «Землетрясения». Только отдельно зафиксированных вариантов сценария у меня сохранилось шестнадцать.

Началось все с того, что к нам с Юдаковым обратился Рубен Дишдишян с просьбой почитать сценарий о землетрясении в Армении и, возможно, доработать его. Мы взяли сценарий, прочли и сошлись на том, что это очень плохая по посылам, очень слабая по драматургии и очень плохо написанная история. При этом переписывать ее нам не хотелось, потому как и Сергей, и я прекрасно знали отношение армян к этой трагедии. По большому счету, у армянского народа есть две максимально болезненные точки: геноцид и землетрясение, и играть на столь тонких струнах, не будучи армянином, явно не стоило.

Потому мы просто обозначили какие-то общие моменты. Заодно поинтересовались, на какого зрителя рассчитано кино, и, получив закономерный ответ, что-де расчет идет на зрителя российского, потому как на всю Армению пять кинотеатров и фильм в них не окупится никогда и никакой, посоветовали ввести в повествование не только армянских, но и русских героев. На этой радостной ноте мы и попрощались.

Снова тема всплыла год спустя. Рубен обратился с просьбой посмотреть переделанный сценарий. Мы открыли текст и обнаружили, что сценарий остался все тем же, а единственное изменение коснулось главного героя, который из условного Армена превратился в условного Василия. На этом переработка и заканчивалась. Но нас просили разобрать материал, уже была назначена встреча, и мы, распечатав сценарий и вооружившись карандашами, сели за правки. По итогу рукопись была разрисована так, что не осталось ни единой живой страницы. Правки и комментарии были и в тексте, и на полях, и на обратной чистой стороне большинства страниц. Если бы так, как мы отнеслись к работе с этим сценарием, относились к своей работе все редакторы, возможно, в этой братии был бы толк. Увы, это не так, и девяносто пять процентов людей, работающих редакторами в киноиндустрии, на самом деле стоило бы вышвырнуть за профнепригодность с волчьим билетом.

На встрече нас ждали пять продюсеров от двух кинокомпаний. Мы сели и стали подробно объяснять, что в предложенной истории глобально не работает, почему оно не работает и что можно сделать, чтобы оно заработало. Нас слушали минут десять.

– Что нужно, чтобы вы взялись за эту историю и переделали ее сами?

– Ничего, – ответили мы, объяснив, что за эту историю не возьмемся.

Потому что ответственность слишком большая, потому что обгадиться слишком легко, потому что, наконец, у истории есть авторы, и они явно не придут в восторг от того, что мы с ней сделаем.

На каждый наш выпад у продюсеров был готов ответ. Продюсеры в нас верили, продюсеры знали, что мы не напишем гадости про армян, продюсеры обещали, что договорятся с авторами и что проблем не будет.

Наконец один из них встал, мягко улыбнулся и сказал:

– Парни, хватит капризничать, вас пятеро армян просят.

С этой фразы началось мое многолетнее сотрудничество и дружба с Сариком Андреасяном. Потому что после этой его фразы стало ясно, что отказаться нам не дадут.

Мы вернулись домой и сели за историю. Для начала выкинули из нее все лишнее, не имеющее отношения к землетрясению и добавляющее грязи в историю, которая должна была быть по-человечески чистой. Затем мы придумали новые сюжетные ветки второстепенных героев. И сели переписывать. По итогу от оригинального сценария осталась половина. Мы отправили текст и стали ждать.

Ждать пришлось недолго. Редакторы, не видевшие в изначальном сценарии больших проблем, вдруг прозрели и увидели кучу торчащих корявостей, о чем не преминули нам сообщить. Корявости были не наши – они торчали из того, что осталось от первоначального сценария, просто, когда сценарий был таким весь, это не бросалось в глаза, а теперь, на контрасте, просто орало.

Мы снова уединились и снова переписали половину сценария, точнее, выкинули вторую половину истории и написали ее заново. По итогу этих переделок от оригинального сценария остались только армянские имена, общая мысль основной сюжетной линии и сцена, в которой главный герой смотрит на складывающийся город из иллюминатора садящегося самолета. Все остальное мы придумали и написали с нуля.

Следующее общение с редакторами было уже более спокойным – мы подкрутили какие-то детали, что-то поправили, что-то убрали, что-то добавили и зафиксировали сложившуюся историю. На этом можно было бы остановиться, но когда на проекте много принимающих и решающих сторон, бывает очень сложно остановиться и остановить вал идиотского креатива. А еще сложнее не переругаться с заказчиками и не превратить проект в кучу мусора. С «Землетрясением» это удалось, но какой ценой!

– Не хватает масштаба, – сказали нам, – история крутится на одном пятачке с одними и теми же героями. Нужен масштаб. И мы добавили в сценарий новую линию, рассказывающую о Николае Рыжкове, который, пока Горбачев красовался в ООН, делая вид, что в его стране ничего такого не происходит, приехал в Ленинакан на пару дней и остался там, по сути, на полгода.

Линия нравилась, но увеличивала и без того немаленький объем сценария. Следующей возникла мысль о том, что сценарию не хватает армян-скости:

– Они у вас странно говорят и странно друг к другу обращаются с точки зрения армянского уха. Не называют армяне друг друга полными именами. Это так же нелепо, как если русские герои будут обращаться друг к другу: «Привет, Петр. Который час?» – «Половина четвертого, Иван».

Мы согласились и сели переписывать сценарий с этой точки зрения вместе со знающими людьми. Для армянского уха получилось отлично, вот только для русского мозга вышло неподъемно, потому что образование уменьшительных у армян и у русских несколько разнится, и с переходом с одной формы имени на другую мозг неподготовленного зрителя ломался мгновенно. Продюсерам с этим пришлось согласиться, и мы отыграли половину переделок в обратную сторону.

В этот момент начался кастинг, и переделки приняли совсем другой характер:

– Ребята, мы эту роль предложили Маше Мироновой, но у вас в сценарии бабушка, а какая из Маши бабушка? Давайте сделаем ее мамой мальчика.

Со стороны это звучит невинно, для продюсеров и редакторов – тоже. И в самом деле: какая разница, мама или бабушка – сюжет-то не меняется, так? Сюжет не меняется, вот только это весьма условно. Потому что мама и бабушка могут испытывать к мальчику одни и те же чувства, а вот герой – отец мальчика – с его мамой, то есть своей женой, и его бабушкой, то есть тещей, вести себя будет совершенно по-разному. Так что малой кровью такие правки обходятся только в головах не шибко соображающих в драматургии людей, а для автора это большой труд и полностью перепаханный сценарий. Мы перепахали, но тут появилась новая вводная:

– Ребята, есть один миллионер, мы сейчас пойдем к нему денег на фильм просить. Он в восемьдесят восьмом году был чиновником в Ленинакане. Давайте введем в сценарий такого чиновника.

Мы кивнули. Но куда вводить нового персонажа со своей линией в и без того распухший сценарий? Логично – в линию Рыжкова. Но если герой работает, а не просто прописан для мебели, то нужен конфликт. Получается конфликт с Рыжковым. Но Рыжков не может быть отрицательным персонажем, потому как в реальности Николай Иванович в этой ситуации был фигурой идеально положительной. И чиновник, являющийся прототипом того, к кому собрались идти за деньгами, тоже отрицательным быть не может. А какой конфликт может быть между двумя положительными героями?

Мозги плавились, но мы придумали, как вырулить историю, столкнуть персонажей и оставить обоих при этом максимально хорошими людьми. Сценарий еще прибавил в объеме. Впрочем, новые правки не заставили себя ждать:

– Ребята, убирайте чиновника на фиг, – сказали нам.

– Что, денег не дал?

– Не дал. Только оставьте вот эту сцену, вот эту и вот эту. Они офигенные.

Как убрать сюжетную линию и при этом оставить выдранные из нее сцены, чтобы они смотрелись органично, а не как вставные зубы, никто не подумал. Мы думали. И вешались, решая нерешаемые задачи и скуривая по нескольку пачек сигарет в день.

Наконец дело приблизилось к съемкам, и тут выяснилось, что в сценарии, который, по идее, должен умещаться в девяносто страниц, их сто двадцать три.

– Надо сокращать, – сказали нам. – Зачем снимать больше и тратить силы, время и деньги, когда уже очевидно, что надо будет резать?

Мы согласились. На бумаге отрезать проще, дешевле и быстрее. Первой под нож пошла линия Рыжкова, дававшая масштаб, вместе с остатками хорошего чиновника. Затем уплотнилось оставшееся, и фильм наконец отправился в съемку.

Думаете, на этом работа закончилась?

Сокращенный до ста страниц сценарий, потеряв при съемке еще пару сцен сверх наших сокращений, в режиссерском монтаже вышел на без малого три часа, впрочем, мы об этом не знали.

Нас пригласили на просмотр материалов, когда материалы эти уже были сокращены, а точнее, безобразно покромсаны. Мы посмотрели и, мягко говоря, пришли в ужас.

– Как вам? – осторожно спросил режиссер.

Мы ответили что-то настолько же осторожно-нейтральное, потому что обижать режиссера не хотелось. Были отдельные мощные сцены, но все вместе…

Вскоре выяснилось, что все вместе выглядело совсем не так. Когда встал вопрос о том, что можно поправить в материале, слово за слово выяснилось, что есть другой материал. Мы попросили посмотреть и испытали невероятное облегчение. Перед нами был не коряво собранный конструктор лего, а фильм. И даже Фильм, после просмотра которого снимались все вопросы к режиссеру. Да вообще все вопросы снимались. Это было здорово. Только шло без малого три часа, а, как сказал кто-то из сопродюсеров:

– Российское кино не может идти в прокате больше двух часов.

И начался новый этап переработки, результатом которой стала потеря целого часа хронометража. Нет, в итоге фильм получился, получился хорошим, стройным и чувственным. Но по сравнению со сценарием он многое потерял. Потерял тонкий ироничный юмор, который подчеркивал трагедию и для создания которого мы очень основательно изучали армянский юмор вообще и ленинаканский юмор в частности, а он от армянского отличается примерно как одесский от русского. Потерялась часть образа главного героя. В сценарии он выходил неоднозначным, потому что в каких-то моментах был резким и жестким до жестокости. Эту неоднозначность сгладили, убрав все, что могло раздразнить в фигуре героя зрителя.

Но и на этом правки не закончились. Минкульт Армении решил выдвинуть фильм на соискание премии «Оскар». А для этого в фильм потребовалось внести правки, которые запросило собственно министерство культуры. Так что в уже несколько раз собранном и пересобранном фильме пришлось снова что-то поправлять, что-то убирать, а что-то – срочно дописывать и доснимать, добавляя в фильм новые сцены.

Помните старый советский мультик?

А потом придет определенная каста зрителей – критики – и расскажет вам о вас такое…