Впрочем, попытки понять нюансы, влезть во все сферы и работать на максимальных мощностях с полным пониманием работы индустрии сработают только тогда, когда рядом с вами окажутся такие же понимающие люди, не пытающиеся влезть в чужую работу или утвердиться за чужой счет. И вряд ли понимание чем-то поможет, если рядом окажется инициативный дурак или самоуверенный нарцисс.

Кино – творчество коллективное. Для того чтобы оно удалось, должна сойтись масса звезд. Но самое главное – все участвующие в проекте должны понимать, кто здесь главный. А главный на любом проекте – не автор с историей, не продюсер с деньгами, не режиссер со своим «уникальным видением», не актер с хорошо монетизируемой физиономией. Самый главный на проекте – это проект.

В тот момент, когда каждый на съемочной площадке и в офисе кинокомпании понимает это, когда люди, делающие кино, перестают тянуть на себя одеяло и решают договориться, только в этот момент у фильма появляется шанс. Когда продюсер понимает, что он не умеет писать, когда автор понимает, что продюсер не готов выбросить на ветер несколько сотен миллионов. Когда режиссер понимает значимость драмы и свое скромное место, а актер понимает, что для того чтобы менять сценарий под себя, его надо хотя бы прочесть от начала до конца, а не только те сцены, в которых присутствует его персонаж.

Во всех остальных случаях будет много борьбы, много боли и куча мусора на выходе.

Это удивительно просто для понимания, но удивительно сложно для собственного эго. А больше других от этого страдают сценаристы, которых, напомню, пытаются переписать все и всегда, повторяя при этом мантру: «У нас в стране нет нормальных сценаристов».

Сейчас скажу страшную для продюсеров вещь, но правда в том, что сценаристы в стране есть. А в том, что их нет у продюсеров, виноваты сами продюсеры. Организуя сложный процесс и нанимая специалистов, даже если ты рискуешь деньгами, ты обязан, во-первых, принимать решения и быть уверенным в своем решении, во-вторых, отвечать за эти решения самостоятельно, не пытаясь потом найти виноватых в провале, а в-третьих, доверять нанятым профессионалам и не лезть в их работу со своим мнением. Сомневаюсь, что хоть один продюсер в России начал бы комментировать разрез и угол, под которым держит скальпель хирург, вырезающий ему воспалившийся аппендикс. Ни один продюсер не станет рассказывать своему стоматологу, как ему надо лечить зуб. Ни один продюсер, пришедший за консультацией к психологу, не станет рассказывать, как его надо консультировать. При этом мне в моей практике попадалось множество продюсеров, которые мне – дипломированному психологу – рассказывали про то, как надо поправить характеры моим персонажам с точки зрения психологии. Полагаю, если бы у меня был диплом хирурга и я писал бы про полостные операции, мне бы и там дали совет.

Продюсер учит автора писать, требует от него чаще всего нелепых с точки зрения драматургии правок, лобовых, как в учебнике по сценаристике, решений, рассказывает про зрителя, который не поймет. А потом, когда автор подчиняется, кино выходит и зритель начинает материться, продюсер вспоминает, что это просто толковых авторов в стране нет.

Иногда доходит до маразма. В моей практике была продюсер Маша, которая потом затерялась где-то в дебрях мистического телеканала. Маша приходила на встречу, чтобы обсудить сценарий, с распечаткой из учебника Макки. И начинала прямо при нас, авторах, ковырять сценарий, сверяясь с распечаткой: «У Макки написано, что надо так. А у нас это есть? А где?»

Однажды, когда я уже готов был залезть от этого на потолок без альпинистского снаряжения, Маша сказала, что-де работала она тут с одним автором, который сказал ей: «Первый раз в жизни у меня вместо музы логарифмическая линейка». Маша говорила об этом с гордостью, она восприняла это как комплимент – она была настолько линейкой, что даже не поняла издевки. И с такими продюсерами тоже приходится работать. Потому что других, говоря языком продюсеров, в стране нет. Вернее, есть, конечно, но крайне мало.

А что же авторы? Все очень просто: большинство в какой-то момент выгорает, плюет и начинает писать левой задней. Если продюсер платит деньги за хрень, зачем напрягаться и тратить нервы, зачем писать то, что в итоге все равно превратится в хрень? Иными словами, многие авторы позволяют себе халтурить и тем самым лишь подтверждают продюсерскую тезу.

Меньшая часть таки находит внятных продюсеров и держится за них, но даже в этом случае всегда появится канал или платформа, на которых могут быть свои неадекваты с амбициями и на продюсерских, и на редакторских местах, способные испортить и проект, и нервы.

Ну и еще часть авторов в какой-то момент, чтобы иметь больше веса и возможности для маневра за счет сокращения количества лезущих в их работу людей, идет в продюсеры либо в режиссеры. Кто-то закрепляется и уверенно существует в нескольких профессиях, кто-то, оставаясь неплохим автором, становится посредственным режиссером, кто-то возвращается в свою профессию.

Соблазн уйти в режиссеры у меня в какой-то момент был. Для такой трансформации не хватало только денег или времени, или того и другого. Переход в смежную профессию требовал либо долгого обучения, либо попытки снять за свой счет что-то короткометражное. И тут на горизонте появилась барышня, назвавшая себя продюсером, жаждущая снять документалку про Великую Отечественную войну. Автор документалки написал мне и поинтересовался, не хочу ли я попробовать свои силы.

Документалка казалась мне понятнее, чем остальное. Опыт с Пикулем (и не только с ним) уже был, и тема была интересная. Я, надеясь получить режиссерский опыт, согласился, придушив в себе состоявшегося уже автора, который пару раз попытался поднять голову и чирикнуть, что этот продюсер – не продюсер, а шарлатан.

Забегая вперед, скажу, что автор во мне был прав – продюсер старался казаться, а не быть. На этом проект и умер, не случившись, но до того я успел вложить в него некоторое количество денег и словить некислое количество опыта.

История была о селе под Малоярославцем, события, в ней происходившие, касались зимы сорок первого – сорок второго года. Снимать продюсер придумал летом, в августе, потому что надо было быстро. При этом обещалось, что будет все, даже гонорар.

Мы разложили с автором структуру фильма, прикинули, как раскидать по фильму кадрики, реконструирующие знаковые события фильма, и поехали небольшой группой в село.

Поводы придушить продюсера возникли практически сразу. Помимо старушек – живых свидетелей упоминаемых в фильме событий, – внезапно выяснилось, что интервью для фильма обязательно надо взять у местной администрации и у хозяина находящегося неподалеку пансионата, в котором мы поселились.

– Зачем? – не понял я.

– Надо, – сказали мне, намекая на то, что это благодарность за помощь со съемками.

Я вздохнул, но согласился. В конце концов договоренности уже были достигнуты, и бортануть условных «спонсоров», поставив под угрозу проект, я не мог.

Мы взяли пачку интервью у старушек, взяли бесполезные и совершенно деревянные интервью у представителей администрации и хозяина пансионата. И тут выяснилось, что самую разговорчивую старушку, на историях которой строилась половина сценария, вывезли к младшей дочери в Калугу, потому как о съемках ее никто не предупредил.

В этот момент случилась вторая катастрофа – барышня, называвшаяся продюсером, решила наехать на старшую дочь бабушки, вывалив на нее кучу претензий и рассказав, что у нас тут вообще-то съемки, а они не спросили разрешения на вывоз родственницы. Старшая дочь бабушки закономерно психанула и послала «продюсера», а вместе с ней и всех киношников со всей киноиндустрией в пешее эротическое путешествие.

Рассказывать, как мне пришлось вертеться, чтобы получить возможность хотя бы поговорить со старшей дочерью бабушки, как пришлось крутиться и применять все дипломатические средства и знания психологии, чтобы примириться с ней и выклянчить телефон старушки и ее младшей дочери, живущей в Калуге, не буду – книжки не хватит. Но я победил – интервью мы взяли, правда, в Калугу отправились малой группой, без «продюсера».

Следующая «радость» возникла на этапе съемок реконструкций. По сюжету, напомню, была зима, а на дворе был август. Дом, в котором мы должны были снимать одну историю, оказался малопригодным для съемки, и выкручиваться пришлось с большими сложностями. Немецкого пулеметчика на церковной колокольне в зимней форме в августе, усиленно изображающего, что ему холодно, снимать было чуть легче, и стоило это всего лишь еще одного не особо нужного интервью с местным батюшкой. Самой веселой оказалась история со спаленной школой.

В одном из моментов нашей истории пришедшие в село немцы согнали в школу какое-то количество жителей и подожгли здание. Нужен был кадр, иллюстрирующий сцену, и придумался немецкий автоматчик, стоящий на фоне горящего здания и не подпускающий к нему никого.

Школу жечь было, разумеется, нельзя, но «продюсер» обещала, что есть подходящее строение. Им оказался разрушенный и заброшенный храм, расположенный в нескольких километрах от села. Облупившаяся кирпичная стена с высокими окнами при определенном ракурсе вполне могла сойти за стену сельской школы начала двадцатого века.

Автоматчика уже привычно нарядили в зимнюю немецкую форму и повели под стену. Вот только в августе под этой стеной вырос такой бурьян, что автоматчик терялся в нем вместе с надеждой на то, что мы как-то изобразим зиму. Я выматерился, и мы пошли искать у кого-то из местных газонокосилку или хотя бы косу, чтобы устранить это безобразие. Но ни косы, ни косилки не нашлось.

Вечерело. Группа в полном составе, включая немецкого автоматчика, ходила под окнами брошенной разрушенной церкви и вытаптывала бурьян. Наконец трава высотой с человеческий рост была уничтожена, на подоконники изнутри церкви была навалена солома так, чтобы ее не было видно снаружи, под окном с внутренней стороны были поставлены огнетушители, чтобы не спалить остатки церкви к такой-то матери, и был произведен пробный поджог. На счастье, горело как надо. Из окон валил дым, сквозь который прорывались языки пламени, немец стоял под окном с такой рожей, что ненависть к нему проснулась бы даже у дубового полена.

Снимали уже в сумерках, причем в два дубля, ловя уходящую натуру. Вышло зловеще, до сих пор не без гордости вспоминаю тот кадр.

Дорога в пансионат, где мы жили, была обнесена сетчатым забором, за забором иногда гуляли олени – этакие Бемби обоих полов и разных возрастов. Мы возвращались со съемки, и тут при взгляде на оленей меня осенила идея.

– Мы можем их снять? – спросил я у оператора, замечательного Вани Германова. – Тихо, чтобы не спугнуть животных.

– Можем.

– Тогда давай так: ставим на них камеру, как будешь готов, дай знак. Я резко бибикну, они дернутся и убегут. Будет хороший ассоциативный кадр на начало войны и приход немцев.

Оператор кивнул и пошел выставляться, а я молился только, чтобы олени не сбежали раньше, чем мы будем готовы их снимать. Наконец Ваня махнул рукой, и я нажал на клаксон, предвкушая, как перепуганные Бемби побегут в свою страну оленью. Но вопреки ожиданиям рогатые даже ухом не повели. Я начал гудеть уже на полную катушку – ничего. Я гудел долго, коротко, резко, протяжно, хлопал дверями – результат был тот же. Олени и не думали пугаться. Группа уже откровенно веселилась. И тогда у меня упала планка.

– Снимай! – сказал я и полез через забор.

Проклятые олени побежали только тогда, когда мне, выкрикивающему какую-то грозную антиоленью ересь, оставалось до них несколько метров. Сцены не вышло – я подошел слишком близко и попал в кадр.

Каждый вечер мы изымали из камеры карты памяти и перекидывали отснятый материал на жесткий диск. Не помню уже, кто перекидывал материал в этот день, но этот кто-то вместо того чтобы скопировать, вырезал файлы с карты памяти камеры и записал их на диск. Что-то пошло не так, и файлы на диске оказались битыми, не желая воспроизводиться, а на карте памяти их, соответственно, не осталось. Это был серьезный удар.

Тогда я думал, что мы конченые дегенераты и что так не бывает ни у кого и никогда. Позднее в моей практике были и другие подобные случаи. Человеческий фактор никто не отменял, увы.

Вернувшись в Москву, я оббегал кучу лавочек в попытке реанимировать файлы. Наконец нашлись люди, которые за это взялись и сделали. Файлы оказались спасены. А вот фильм это не спасло. Отношения с «продюсером» окончательно развалились, когда она потребовала от меня передать все отснятые материалы местному региональному отделению какого-то канала, чтобы тот отобрал лучшие кадры и сопроводил ими репортаж о съемках нашего фильма.

– А фильм я потом из чего собирать буду? – не понял я.

– Нам нужно, чтобы о нас говорили, – сказала «продюсер». В тот момент, когда стало окончательно ясно, что пресса о фильме важнее самого фильма, мы разругались.

После меня «продюсер» попыталась закончить фильм с другим режиссером, но и там в итоге произошел конфликт. В общем, правильное кино на нужную тему так и не случилось. И только отснятый материал до сих пор лежит у меня на диске.