Говорить, говорить и еще раз говорить с группой. Эта техника называется «зеркало». Ты проверяешь свои идеи в первую очередь на них. Если есть реакция – идею можно развивать дальше. Нет – думай еще. Более того, излагая идею или решение вслух, ты сам себя проверяешь. Если получается рассказ – хорошо, если нет – меняй. Меняй интонацию, меняй приемы, меняй все. До тех пор, пока рассказ не станет ясным, точным. Ты должен понимать все, что ты снимаешь. Каждый шаг актера, каждую интонацию, каждую мизансцену. Абсолютно все.

Так случилось, что мне суждено было помочь одному молодому режиссеру. Продюсеры искали того, кто снимет им двухсерийку. Причем срочно. Профессионалы не очень охотно берутся за такой формат. Работы много – все равно что подготовить целый фильм, – а денег мало. А молодым режиссерам очень нужны строчки в резюме. Так уж странно все устроено, что для того чтобы тебе доверили снять кино, ты должен уже иметь что-то отснятое за плечами. Порочный круг. И как его разорвать, не знает никто. То есть способы есть, но они все несистемные. Такие, как в этот раз.

Я предложил им молодого режиссера, который отчаянно нуждался в любом проекте.

Сценарий был неплох. Даже скорее хорош. Не страшно было его бросать «под танки». Мы договорились с продюсерами, что я буду осуществлять общее художественное руководство. Но в этот момент у меня внезапно начался свой собственный проект. И режиссер бросился «в бой» сам. Мы, конечно, проговаривали с ним основные моменты, но в детали я не вдавался.

И вот приходит время первой монтажной сборки. Все совсем не так плохо, как могло быть. Все довольно динамично, история рассказывается. И вдруг, уже в финале, я напарываюсь на сцену, в которой должен происходить «переворот» персонажей. А его не происходит. Два хороших актера, которых я давно знаю, играют невесть что! Они кривляются, наигрывают. Мизансцена необязательна, реплики плывут.

Я звоню режиссеру и спрашиваю, что произошло. И он мне отвечает, что вообще не понимает, зачем эта сцена, и снял ее просто так. Как же я кричал! Я был в той самой панике, про которую писал выше. Ибо поменять уже ничего нельзя – съемка закончена, и тут даже переозвучка не поможет.

Но зато в том диком оре я сумел выдать неплохую формулировку: никогда не снимай сцен, которых не понимаешь.

Лучше уж совсем не снять, чем снять просто так. Но поскольку не снять сцену тебе никто не даст, то всегда разбирайся, о чем она.

Потихоньку, с набиранием умений ты приходишь к пониманию, что вся твоя власть зиждется на том, что ты гораздо более подготовлен к съемкам, чем остальные. Выходя на съемку, я имею в голове минимум семь-восемь вариантов того, как я хочу снять сцену. Точнее, как я могу ее снять, ибо первый – тот самый, лучший вариант – снять не выходит никогда. По миллиону причин: солнце зашло за тучу, реквизит не тот, актер не выспался, и т. д. и т. п.

Все ошибки, все недосмотры в конце концов упрутся в тебя. И именно ты будешь принимать решение. Ты должен будешь мгновенно, прямо на месте придумать что-то, что спасет ситуацию. Даже когда это невозможно. Все равно придется.

Иногда на съемках ты находишь удивительные решения, которыми потом пользуешься в дальнейшей карьере.

Картина «Золото». Мне необходимо снять сцену, в которой главная героиня приходит на могилу своего сына. Без слез, со зреющим бунтом в глубине души. Сильная и трагическая сцена.

Заранее с художником выбираем место. Обрыв над рекой, на заднем плане – река Чусовая со скалистым берегом. Снимать будем во второй половине дня, значит, солнце будет заходить в кадре. То что нужно. Намечаем на земле расположение могил. Нужно несколько, чтобы создать ощущение маленького кладбища. Художник выторговывает у меня три дня, чтобы все это сделать. Я нехотя уступаю. Довольные, мы расходимся.

Наступает день съемки. В первой половине я снимаю другую сцену, обедаю, и мы всей группой отправляемся к месту съемки кладбища. Идти довольно далеко – техника там не проедет, поэтому весь скарб приходится тащить на себе: камера, оптика, свет, грим, реквизит и т. д.

Я поднимаюсь на холм, обрывающийся в реку, окидываю взглядом то место, которое мы определи как кладбище, и…

Я уже писал о том, что нельзя кричать на съемке. Что любой крик – это всегда признак слабости. Это значит, что режиссер в панике и не знает, что делать. И это очень хорошо понимает вся группа. Что не способствует его, режиссера, авторитету.

В тот раз я не кричал. Я орал! До хрипоты, до сорванных связок!

На обрыве не было НИЧЕГО! Ни намека на могилки. А самое страшное, что снять эту сцену в другой день я не мог – актриса вечером улетала в Москву на другие съемки. Все было идеально. Была хорошая актриса, было идеальное место, был чарующий свет опускающегося за горизонт солнца.

Не было только могилок.

И я орал! Я требовал привести ко мне художника-постановщика, но его не было. Куда он мог запропаститься в деревне, от которой до Екатеринбурга сто двадцать километров, я не понимаю до сих пор. Я требовал привести мне ассистента художника-постановщика, но тот, по-видимому, был там же, где и его начальник. Я обещал закопать их обоих на месте кладбища! Я обещал похоронить также всю администрацию в полном составе за то, что не проверили выполнение работы! Второго режиссера я обещал закопать вертикально в виде монумента за общую организацию съемок!

Когда я закончил орать, около меня остались только бесстрашно глядящие мне в глаза гримеры – им-то уж точно предъявить было нечего. Вся остальная группа, по-видимому, залегла в близлежащих зарослях.

Я схватил лопату, невесть каким образом оказавшуюся рядом, и начал копать могилы. Точнее, насыпать холмики. Постепенно ко мне подтянулись остальные участники группы. Кто с лопатами, кто с какими-то старыми досками, из которых прямо на месте изготавливались кресты. Землю приходилось носить лопатами из-за холма, чтобы в кадре не было видно свежих раскопов. Через час место съемки было готово. И ни один художник при этом не присутствовал. Все сделали люди, в чьи обязанности создание декорации не входило. Все-таки замечательная группа была у меня тогда…

И вот я стою, еле переводя дыхание (все-таки я не профессиональный землекоп), и окидываю взглядом кладбище. Все правильно. Могилы расположены как надо, композиция кадра получается просто идеальной, но что-то не так. Не могу понять…

И тут до меня доходит! Могилы свежие! Сырая, жирная земля холмиков прямо кричит о том, что они выкопаны только что. А с момента смерти кинематографического сына актрисы прошло сорок дней! И как бы она ни играла, все в кадре будет неправдой.

Я в изнеможении опускаюсь на землю. Я почти победил, но…

Ко мне подходит Оленька, наш гример. Несмело гладит меня по плечу.

– Может, подождем чуток, они высохнут?

– Полтора часа по свету. Не успеют, – меланхолично замечает оператор. Тот самый, который яростнее всех махал лопатой.

– Может, так снимем? – к нам несмело подходит директор.

– Ты же видишь, что лажа, – подает голос костюмер.

– Да, вижу, – безнадежно соглашается директор.

Мы все сидим, глядя на наш не случившийся подвиг…

И тут до меня доходит! Я смотрю на Оленьку и вспоминаю, что она месяц выносила мозг дирекции по поводу покупки каких-то особо мощных профессиональных фенов. И как раз вчера их наконец-то купили.

– Оля, фены, – выдыхаю я.

Ольга вскакивает, мчится за фенами, директор самолично тянет провода. Мне вручают фены, и вся группа нависает надо мной. Я включаю самый мощный режим, и – о чудо! – на наших глазах края земляных комков начинают светлеть.

Полчаса – и кладбище приобретает надлежащий вид. На съемку остается час.

И тут уже удача на нашей стороне. Актриса работает чисто и точно. Фокус-пуллер[3] не промахивается. «Долли»[4] едут как надо. Свечка теплится на ветру, но не гаснет. Сняли.

Оленька даже прослезилась. Хорошая вышла сцена.