В маленьком домике с черными стенами было темно – а еще тихо и прохладно. Повсюду лежали тени, словно бесплотные стражи незримого уродства. Пелена облаков вокруг вершины горы Каф висела снаружи подобно второму, грозящему бурей, своду, заслоняя дом от бледного, ослабленного туманом солнечного света, который падал на равнины внизу. Таков был дом Лив, слепой, без фундамента, с накрепко запертой дверью, безучастно торчащий на унылом скальном выступе; к крайнему дереву на опушке леса был привязан осел, он жевал высокую лесную траву и казался единственным признаком жизни. Вдруг пронзительно вскрикнула птица.

Незримое уродство. За закрытыми ставнями царил космический хаос, отходы жизнедеятельности боролись за пространство на полу и громоздились друг на друга. Пыль толстым слоем покрывала беспорядочно разбросанные книги и тарелки. Кусок хлеба, уже совершенно неопознаваемый под слоем плесени, лежал на разбитом дамском зеркальце, и паук протягивал между ними свою паутину. Одежда, бумага и крошки еды – все было одинаково заключено в корку грязи. А над захламленным полом со стен взирали резные барельефы. В сравнении с ними их предшественники из «Дома взрастающего сына» могли сойти за отражения красоты и радости. Жуткие искривленные силуэты, тела и лица, обрубленные конечности, кошмарные пейзажи свидетельствовали о нарастающей мании их творца, о все более вязкой трясине отвращения. Если считать, как это принято, что резчики просто извлекают из своего материала уже заложенное в нем, то дерево для этих барельефов, должно быть, создали демоны, ведь оно дало жизнь поистине отвратительным изображениям.

Внутренность черного домика состояла из единственной комнаты. В клетках на полке понуро сидели куры. В комнате имелись стул и кровать, и вот что странно: эти два предмета выглядели столь же чистыми, сколь грязным был весь остальной дом. За ними ухаживали, с них вытирали пыль, а постельное белье на кровати было явно постирано. Эти кровать и стул, казалось, принадлежали другому миру.

На стуле восседала неподвижная тень.

Снова очутиться на покрытых лесом склонах означало полностью отказаться от иллюзии нормальности, стряхнуть с себя дух города, безумно обыденного, обыденно безумного. Зеленый свет, сочащийся сквозь листву, очистил их души. Здесь Взлетающий Орел, высвободившись из сетей самообмана, снова ощутил осязаемую тайну горы. Она приковывала к себе внимание. Вергилий тоже был в отличном расположении духа и без слова жалобы тащил по крутому склону свои килограммы и мозоли, хватаясь за кочки и за пучки трав, подтягивая себя все выше. Воздух гудел от обилия насекомых, с неба доносились загадочные послания пролетающих птиц.

– Magister pene monstrat, – ни с того ни с сего процитировал Вергилий.

У них была короткая передышка. Взлетающему Орлу пришлось попросить разъяснений.

– В школе, – начал Вергилий, не без смущения погружаясь в воспоминания, – один юный безобразник написал это на классной доске перед началом урока. В шутку. Однако учитель воспринял написанное вполне спокойно, спросив только, отчего слово «пенис» стоит в аблативе, а не в аккузативе. Тогда грубиян, проявив изрядное мужество, встал и сказал:

– Но, сэр, здесь же аблатив конечной цели.

Они возобновили свое восхождение. Радость от близости конечной цели – какой бы она ни оказалась – охватила и подчинила их обоих. Если уж им суждено проиграть сражение, то по крайней мере победа не достанется горе легко. В восторге предвкушения Взлетающий Орел не задумывался о том, что ему почти неизвестны правила предстоящего сражения и цели его противника. Он просто был частью похода на Гримуса, и ничто другое его не интересовало.

Рубец на груди зудел.

Взглянув на Вергилия Джонса, Взлетающий Орел заметил, что тот, когда не хватается за траву, держит пальцы скрещенными.

Немного позади скользила незаметная фигура, это Мидия следовала за ними, не отставая ни на шаг, но и не приближаясь. Они не слышали ее, потому что даже вообразить не могли, что кто-нибудь пойдет по их следам. Свистящий вой Эффекта – не звук, беспокоящий слух, а скорее навязчивое ощущение – усилился, но и Взлетающий Орел, и Вергилий Джонс, и Мидия, каждый по-своему, умели защищаться от него: Мидия – при помощи своей новой одержимости, Вергилий – благодаря давней бесчувственности, а Взлетающий Орел – благодаря иммунитету, приобретенному после победы над Лихорадкой.

Неподвижная тень на стуле услышала движение за стенами своего жилища. Это означало, что скоро придется встать. Это означало, что придется взглянуть на книгу, лежащую сейчас под подушкой. Это означало, что придется свернуть голову еще одной курице и поесть. Это означало, что придется выяснить, кто бродит там снаружи. Но пока время не пришло – можно было еще немного посидеть в темноте.

Лив часто сидела так, похожая на неподвижную каменную статую.

На выступе было холодно – холодно и сыро. День давно перевалил за середину. Взлетающий Орел остановился возле осла Лив и, лениво поглаживая животное, принялся наблюдать за тем, как Вергилий Джонс расхаживает по поляне с видом школьника, отправившегося на поиски клада.

(– Нет, – говорил он себе, – мы не будем к ней заходить. Просто сделаем, что нужно.)

Шестнадцать шагов вперед от края выступа. Повернуть направо. Шестнадцать шагов вправо. Остановка. Черный дом позади, безмолвный и равнодушный.

– Здесь, – сказал Вергилий Джонс. – Врата должны быть здесь.

Закрыв глаза, Взлетающий Орел попытался совладать с поднявшейся в нем бурей эмоций. Пришла пора. Он направился к Вергилию, чей язык, словно пытаясь нащупать что-то неуловимое, лихорадочно и слепо обегал губы. Роза парализовала его чувства, поэтому сам он не мог точно определить место. Взлетающий Орел должен был стать подопытным кроликом.

– Встаньте здесь, где стою я, – велел ему Вергилий, – сосредоточьтесь и попытайтесь найти Врата.

Вергилий сделал три шага влево и торопливо скрестил пальцы.

Взлетающий Орел ринулся вперед и замер на указанном месте.

И снова закрыл глаза.

Врата, яростно принялся думать он. Вот Врата. Я прохожу через Врата. Вот Врата. Я прохожу сквозь них. Вот Врата…

Он повторял это снова и снова, разгоняя в себе силу, как учил его Вергилий, и ожидая, что Внешние измерения вот-вот подхватят его и перенесут к Гримусу.

Что изменилось вокруг? Подул ли легкий ветерок, которого прежде не было? Или почва под его ногами вдруг стала какой-то странной? Нужно отбросить эти мысли, они только отвлекают. Сосредоточиться, сосредоточиться. Вот Врата, и я прохожу сквозь них.

Но ничего не случилось.

Голос Вергилия, совсем рядом, над самым ухом:

– Думай о Розе. Ты идешь к Розе.

Роза из камня. Роза приближается ко мне, я могу взять ее в руки. Я могу взять Розу в руки, взять в руки, взять в руки…

Ничего.

Он открыл глаза. Вергилий смотрел на него с тоской.

– Что вы видели? – закричал могильщик. – Гримуса? Он что, не пропускает вас? Вы не можете пробиться? Соберите всю волю в кулак. Воля, воля. Вот что нужно. Где есть воля, там есть и Путь.

– Вергилий, – тихо ответил Взлетающий Орел, – Врат тут нет.

– Но они должны быть здесь! – возразил Вергилий. – Должны. Они всегда были здесь. Я не мог ошибиться.

– Но здесь ничего нет, – сказал Взлетающий Орел глухим голосом.

– И вы не чувствовали ничего, никакой силы? – спросил его Джонс.

Взлетающий Орел покачал головой.

– У вас не появлялось такое чувство, словно… вас засасывает куда-то? – продолжал добиваться от него ответа Вергилий.

Взлетающий Орел снова покачал головой. Он чувствовал себя истощенным, опустошенным пережитым разочарованием.

Вергилий Джонс сел на землю и обхватил голову руками.

– Он перенес их.

Его голос доносился словно из глубокой пещеры. Взлетающий Орел понял, что это конец. Не успев толком начать, они проиграли. Невыразимая горечь поднялась в его душе.

– Вы не знали этого? – спросил он. – Не знали, что Гримус может передвинуть Врата?

Заслышав в голосе Взлетающего Орла печальный укор, Вергилий Джонс поднял голову.

– Теоретически я допускал это, – ответил он. – Но только теоретически. На практике же… Наверно, за это время он многому научился. Построить Врата стоило таких усилий. Такой боли. Это совсем не так просто, понимаете? По крайней мере так было раньше. Я не думал, что он пойдет на это.

– Значит, не думали? – переспросил Взлетающий Орел, и адреналин в крови наполнил его голос издевкой. Вергилий только взглянул на него в ответ, и глаза его были как у побитой собаки.

– Мы найдем Врата, – без выражения произнес он. – Он не мог перенести их далеко. Я не верю, что он стал настолько искусным. Нужно просто пошуровать немножко в округе. Все в порядке, они где-то здесь. Мы найдем их.

– Да, – ответил Взлетающий Орел и повернулся к черному дому.

В дверях дома стояла фигура, укрытая черной тканью с головы до ног, с окошком на уровне глаз.

– Я знала, что ты придешь, – ровным голосом произнесла Лив.

Вергилий Джонс бродил, пошатываясь, по маленькому плато и что-то приговаривал себе под нос. Время от времени он останавливался и, зажмурившись до того плотно, что из уголков глаз начинали сочиться слезы, застывал в параличе мысли. Потом открывал глаза, тряс головой и снова нетвердым шагом пускался в путь. Врата по-прежнему ускользали от него.

– Неужели он воображает, что я не пыталась их найти? – произнесла Лив. – Неужели он воображает, что я все это время торчала здесь просто так? Причин ненавидеть Гримуса у меня не меньше, чем у него. И он что же, считает Гримуса глупее себя, дурень?

Наигранное спокойствие ушло из ее голоса, теперь в нем отчетливо было слышно устрашающее напряжение страсти. В словах Лив было столько яда, что позавидовала бы змея.

– Взгляни на него, Взлетающий Орел, – сказала она. – Взгляни на Вергилия Джонса, твоего проводника и моего мужа, одинаково бездарного и в том и в другом качестве. Я смотрю на него и вижу такого же слепо одержимого человека, как и остальные обитатели К. А что видишь ты? Я вижу человека, который гоняется за тенью. А что видишь ты? Заходи в дом, Вергилий! – позвала она. – Может, я спрятала твои Врата здесь. Заходи и поищи их в доме.

Вергилий Джонс продолжал ковылять с одного пустого места на другое, тут и там крепко зажмуривая глаза. Возможно, он даже не услышал Лив.

– Сейчас ты узнаешь о Вергилии Джонсе всю правду, – обратилась тогда она к Взлетающему Орлу. – Тебе давным-давно пора понять, какого дурака ты свалял, поверив ему.

Они немного постояли, молча глядя на Вергилия, который что-то бормотал и ковылял вокруг, силясь преодолеть разрыв между желаемым и действительным, – переполненная ненавистью Лив и бледный Взлетающий Орел, отмеченный шрамом. Их жизни разделяли огромные пропасти, Взлетающий Орел почти физически ощущал их протяженность. Но именно эти провалы, а также слабость, слепота и ненависть поневоле связывали их, соединяя воедино.

Лив резко повернулась и ушла в дом. Помедлив мгновение, Взлетающий Орел вошел следом, оставив усталого Вергилия Джонса, беспомощного и раздавленного, бродить, разговаривая с самим собой, снаружи. День клонился к закату.

Мидия, спрятавшись у края лесного склона, тихо плакала, сочувствуя их беде.

– Он предупреждал тебя о Лихорадке измерений? – спросила его Лив. – Нет? Думаю, он хотел, чтобы ты переболел ею, поскольку лишь таким образом он мог сделать из тебя того человека, который был ему нужен. А говорил он тебе о том, какой опасности ты можешь подвергнуться, с таким-то лицом, в К.?

– Что не так с моим лицом? – поинтересовался озадаченный Взлетающий Орел.

– Так он даже об этом умолчал, – промолвила Лив.

Голова под вуалью покачала головой; в голосе зазвучало презрение:

– Уже дважды он подвергал твою жизнь опасности. И собирался сделать это снова. Так он и вправду ничего тебе не сказал?

– Вергилий дважды спас мне жизнь, – ответил Взлетающий Орел. – И я сам согласился идти сюда. Так что там с моим лицом?

– Бедный глупый мальчик, – произнесла Лив, укладываясь на кровать.

Взлетающий Орел осторожно сел на стул, стоящий посреди всей скопившейся в доме грязи.

– Бедный глупый мальчик, – повторила Лив. – Ты похож на Гримуса как две капли воды. Возможно, ты чуть моложе, кожа твоя чуть бледнее, но сходство все равно потрясающее. Именно это в первую очередь и привлекло к тебе Гримуса, а ты как думал? Его интересовала не Птицепес. А ты. Рожденный-от-Мертвой.

Она очень много обо мне знает…

– Сиспи, – догадался он. – Сиспи и Гримус – это один и тот же человек?

Темная фигура на кровати кивнула.

– Но если я так похож на него, – спросил теперь Взлетающий Орел, – почему Птицепес мне ничего не сказала? Она обязательно упомянула бы об этом… мы тогда были очень близки.

– Гримус, – ответила Лив, – великий обманщик. Он мог легко изменить внешность. Даже не сомневайся, бедный глупый двойник. Именно твое лицо заворожило его. Но досталась ему Птицепес.

Последовал взрыв жестокого смеха. Лихорадочно переваривая услышанное, Взлетающий Орел понял, что ему хочется увидеть скрытое под вуалью лицо.

– Да, и еще, – сказала Лив, – Гримус – очень привлекательный мужчина. Возможно, это откроет тебе глаза кое на что.

Деггл называл его красавчиком.

Вы не тот, кем кажетесь… – сказала ему Ирина.

Грибб стоит в изножье его кровати и приговаривает: «Замечательно. Замечательно».

Узнавание в направленных на него взглядах в «Эльбаресто», Пекенпо, сказавший с особой интонацией: «Мистер Джонс и незнакомец».

Призрак Каменной розы.

Призрак Гримуса.

Вот почему Ирина Черкасова мгновенно воспылала к нему страстью. Вот почему он привлек Эльфриду. Вот почему Мидия не могла оторвать от него взгляд. Вот почему он сразу же не понравился Иокасте. Он жил под чужой личиной, пожиная и плоды, и бури судьбы другого. Вот почему.

– Вижу, ты многое начал понимать, – сухо заметила Лив и лениво потянулась в кровати. – Видеть, как правда действует на людей, никогда не надоедает.

– Правда, – прошептал Взлетающий Орел.

– А теперь, – продолжила Лив, – я расскажу тебе правду обо мне. Я расскажу тебе все, потому что ты изголодался по правде. Вот правда о Лив: она ненавидит Гримуса. Она ненавидит Вергилия. Она ненавидит эту адову гору.

– Но продолжает жить на ней, – заметил Взлетающий Орел.

– Ненависть, – ответила Лив, – это самое близкое к власти, что есть на свете. А от власти так легко не отказываются.

Взлетающий Орел открыл было рот, чтобы ответить, но Лив не позволила.

– Пора взглянуть на книгу, – сказала она и сунула руку под подушку.

Сидя в этой грязной комнате, низведенный до положения пешки в чужой игре словами скрывающего свое лицо оракула, без надежды на искупление, подтверждением чему было потерянное бормотание за окном, Взлетающий Орел узнал историю острова Каф; он узнал ее, когда уже решил, что ничего изменить не сможет. И как обычно, он ошибался.

Развешанные по стенам резные изображения видели, как Лив достала из-под подушки очень, очень старую записную книжку, которая была завернута в грубую черную ткань.

– В те времена, – объяснила она, – Вергилий вел дневник. Это интересное чтение.

Одна из куриц на полке невпопад закудахтала.

– Сейчас я прочту из него, – сказала Лив и принялась читать текст по памяти. По памяти – потому что в комнате было темно и становилось все темнее с каждой секундой наступающего вечера, так что даже самый слабый свет угасал. Лив помнила дневник Вергилия наизусть.

День Меркурия, 19 июня

Мои дневники всегда были мне друзьями. Письменное слово гораздо постояннее людей. И честнее. В нем, точно в зеркале, всегда можно ясно увидеть свои недостатки, но оно показывает их без всякой злобы. Это дружба, если угодно.

Хочу предупредить вас, мой друг, что сегодня вам придется быть более понимающим, чем когда-либо. Я собираюсь поведать вам о событиях, неверие в которые можно было бы с легкостью простить. Но вы должны мне поверить.

В делах людей прилив есть и отлив, с приливом достигаем мы успеха[7]. Дорогой Брут. Наверное, он был прав. Ясно одно: сейчас самый высокий прилив в моей жизни. Впрочем, связь между приливом и успехом все же довольно сомнительна. Однако я никак не перейду к сути. Возможно, мне просто не хочется начинать. Но начать надо.

Мои старые неудачи вам известны: чистейшая лень и легкий, как бабочка порхающий от одного предмета к другому, ум помешали мне претворить мои археологические планы в жизнь. Праздность, по иронии, может привести прямиком к физическому труду. Но долги нужно оплачивать, а я умею копать. Пусть теперь я и не раскапываю, а закапываю. Себя я сейчас вижу выполняющим полезное для археологов дело – шпигую почву материалом будущих исследований. Мне приходится так думать: других достоинств в моем нынешнем занятии я не нахожу.

Как вы уже знаете, на нынешнюю работу меня устроил Николас Деггл. Вчера он заходил ко мне. (Приношу свои извинения за то, что тогда ничего не написал. События не давали мне свободно продохнуть.) Думаю, Деггл пришел посмеяться надо мной, как он любит. Это его самая неприятная черта. Но, вероятно, для кредитора вполне простительная. И, вероятно, объяснимая, если принять во внимание то, чем я тут занимаюсь.

Дело в том, мой друг, что я не просто копаю могилы, я копаю их для домашних животных! Я предавал земле бесчисленное количество спаниелей, любимцев семьи, и горько оплакиваемых кошечек. Говорят, всем приходится с чего-то начинать. Нельзя придумать более скромного начала.

Место на кладбище домашним любимцам отведено на самом краю, у лесной чащи. Похоронив третьего за день песика, я направился к деревьям, чтобы сделать перерыв на скромный обед: два печенья и кусок сыра. И там я вдруг увидел Это.

Поначалу я решил, что это какое-то заброшенное надгробье. Но при ближайшем рассмотрении я отверг это простое объяснение. Предмет, целиком вырезанный из камня, был высотой с человека. Внешними контурами он напоминал Розу сложных очертаний, поэтому мы теперь так и называем его: Каменная роза.

Роза стояла прямо посреди зарослей кустарника. Не думаю, что кто-то хотел спрятать ее там специально. Просто она была там, и все. Расчищая себе путь, я сильно оцарапал руки и порвал рукав куртки.

Именно здесь, мой друг, вам нужно сдержать свое недоверие. Я дотронулся до Розы, и случилось нечто по-настоящему ужасное. Голова закружилась, перед глазами возникли странные образы. Должно быть, я потерял сознание. Очнувшись, я обнаружил, что лежу на земле возле Розы, в пыли и с новыми царапинами. К стыду своему, должен признаться, что первым моим желанием было броситься наутек. Я вернулся к работе и закопал еще несколько животных. И тут появился Деггл. Раздраженный его снисходительным тоном, я отвел его к Розе. Мне хотелось увидеть, окажет ли она на него такой же эффект, как на меня. Если Деггл тоже вырубится, то наверняка быстро оставит свои насмешки.

Так и вышло. Чтобы привести его в чувство, мне пришлось щедро плеснуть ему в лицо водой. Должен сознаться, что, возможно, при этом я использовал больше воды, чем было нужно.

Испуганные и потрясенные, мы вышли из леса и обнаружили, что за нами наблюдает высокий светлый мужчина, на вид не то чтобы очень старый, но производящий впечатление какой-то древней умудренности. По моему мнению, незнакомцу за пятьдесят, он очень хорошо сохранился, но при этом кажется старше. Если это не слишком оксюморонное утверждение. Мужчина явился с просьбой похоронить райскую птицу с очень ярким оперением. Незнакомец сказал, что его зовут Гримус; судя по акценту, он родом откуда-то из Центральной Европы, беженец, без сомнения.

Должно быть, мы выглядели довольно жутко, потому что он почти сразу спросил, не случилось ли чего. Выслушав наш короткий рассказ, в продолжение которого его интерес только возрастал, он пошел за нами в лес и там прикоснулся к Розе. Он отшатнулся от нее и схватился руками за голову, но сознания при этом не потерял, что моментально наделило его неким старшинством над нами. Возможно, поэтому мы согласились с его просьбой молчать о находке, пока не поймем лучше, что такое Роза.

Гримус пригласил нас к себе домой тем же вечером, чтобы продолжить беседу. Уже тогда казалось, что мы вступили с этим человеком в заговор. Когда моя работа подходила к концу, он вернулся на кладбище с пустым гробом. При помощи веревок и палок мы извлекли Розу из земли и уложили в гроб, не прикасаясь к ней. Гримус пригнал к лесу «универсал», и мы, словно трое расхитителей могил, вынесли с кладбища наше сокровище, ощущая себя преступниками, хотя и не совершили никакого преступления.

Дом Гримуса находится в пыльном районе на юго-западной окраине города. Дом этот, пыльный не только снаружи, но и внутри, битком набит разными диковинными предметами и книгами. Полно чучел птиц и доказательств того, что Гримусу довелось повидать мир. Повсюду картины, как мне кажется, в восточном стиле, и в подавляющем большинстве на орнитологические темы. Гримус очень интересуется мифологическими птицами и, что любопытно, сам, когда начинает говорить, становится похож на птицу: он похожим образом взмахивает руками, а его голос напоминает торопливое щебетание. На дилетантском уровне я разделяю интересы Гримуса, к тому же он обладает способностью заражать своей страстью слушателей, так что нам с Дегглом скучать не приходилось.

Гримус – это не его настоящее имя. Он признался нам в этом совершенно откровенно. Новое имя ему пришлось взять потому, что прежнее было совершенно непроизносимым на языке нашей страны, куда он прибыл около тридцати лет назад. Верный себе, он выбрал имя, анаграмматически отсылающее к мифической птице – Симургу.

– Симург – это царь всех птиц, – с жаром растолковывал он нам. – Она огромная, всемогущая и единственная в своем роде. Симург включает в себя всех остальных птиц. В одной суфийской поэме рассказывается о том, как тридцать птиц решают разыскать Симурга и отправляются на гору, где он живет. Когда они достигают ее вершины, то обнаруживают, что они сами и есть Симург или, вернее, стали Симургом. Само имя Симург может быть переведено как «тридцать птиц». «Си» – значит «тридцать». «Мург» – «птицы». Это увлекательно, очень увлекательно. Миф о горе Каф.

– Хаф? – переспросил Николас Деггл.

– Нет, Каф, – отчетливо произнес Гримус. – Так произносится арабская буква К[8].

Было видно, что Гримус способен болтать так дни напролет, но Деггл прервал его, напомнив о Розе.

– Ах, да! – воскликнул Гримус. – Роза. В Розе заключена Сила.

– Вы оккультист? – спросил я разочарованно. Оккультизм всегда нагонял на меня тоску. Уж очень он безрадостный.

– Не совсем, – прощебетал в ответ Гримус. – Я просто широких взглядов – вот и все. Если Роза заключает в себе Силу, то нам необходимо узнать, что это за Сила.

– Откройте гроб, – сказал он мне.

Его приказной тон мне не очень понравился, но я все же не стал возражать. Гримус сделал шаг к Розе и, прежде чем мы успели понять, что он собирается сделать, крепко схватил ее за стебель. Испустив громкий крик боли, он не ослабил хватки. Я отчетливо увидел, как его зрачки расширились до предела.

Потом Гримус исчез. Роза осталась на месте, а хозяина особняка нигде не было – могу поклясться чем угодно. Он мягко и беззвучно исчез.

Прошло несколько минут, и наконец Гримус появился, сияя и весело качая головой.

– Чудесно, – сообщил он нам. – Воистину чудесно.

Я посмотрел на Николаса Деггла, а тот – на меня.

– Вы тоже должны испытать это, – сказал нам Гримус. – Просто обязаны.

В конце концов мы проделали то же, что Гримус, но только после того, как изрядно подкрепились превосходным хозяйским бренди. И мне, и Дегглу, нам обоим было страшно, но ручаюсь, что Деггл боялся сильнее. В конце концов, ему было что терять – он мог лишиться своего авторитета начальника. А Деггл не из скромных людей.

Я пока не могу описать вам планету Язлем. Сначала я должен составить о ней более полное представление. Скажу только, что нам довелось пережить путешествие сквозь… что? Не знаю, но мы встретились с формой разумной жизни, значительно превосходящей человеческую. Мир внезапно наполнился удивительными возможностями.

И это я, я был первооткрывателем всего этого!

– Следующие несколько страниц я пропущу, – строго объявила Лив. – Здесь содержится описание путешествий Джонса.

Комната уже полностью погрузилась во мрак. Взлетающий Орел завороженно слушал мерный речитатив.

День Луны, 1 июля

Сегодня Гримус совершил знаменательное открытие и предложил великий замысел. Должен признаться, величие этого замысла потрясло меня. Деггл был мрачен и молчалив и, как мне кажется, отнесся к предложению Гримуса неодобрительно; но Роза держала его в своей власти так же крепко, как и всех нас. Хотя он и отказался пользоваться ею после первого посещения Язлема.

– У нас хватает проблем, – говорил он, – и без всяких фокусов.

И все же Деггл продолжал приходить: он являлся каждый вечер, когда мы собирались у гроба в гостиной Гримуса, готовясь к новым путешествиям при помощи процесса Концептуализации, объясненного нам Абажем. Деггл приходил и мрачно наблюдал за тем, как мы с Гримусом по очереди отправляемся в неописуемые миры.

Я очень быстро освоился в этой новой вселенной и чувствовал себя совершенно нормально в экзотическом пригородном доме Гримуса, наблюдая, как человек исчезает и появляется словно из ниоткуда, а затем проделывая вслед за ним то же самое! Очевидно, что, как и Гримус, я тоже широких взглядов (слова Гримуса). К счастью. Но сегодняшний день приберег для моих широких взглядов тяжкое испытание. Вернувшись из своего Путешествия, Гримус принес с собой кое-что. Первый случай, когда предмет из чужого мира попал в наш мир. Гримус принес с собой две бутылочки. В одной из них была желтая жидкость. В другой – голубая.

– Желтая жидкость для вечной жизни. Голубая для вечной смерти, – сказал он.

Эти две бутыли и были его великим замыслом. Так он сам сказал. По крайней мере, насколько я помню.

– С сегодняшнего дня, – объявил он нам со своим легким славянским акцентом, – в наших руках находится величайший дар жизни. Это огромная ответственность, но я предлагаю принять ее. Первый обязательный шаг – вкусить от этого дара самим. Второй обязательный шаг – выбрать кандидатов. Для отбора я предлагаю такие критерии: те, кто жаждет жить, и те, чья работа может принести пользу в веках. Одним словом, все те, кто не только получит выгоду от более долгой жизни, но и будет стремиться к ней. Третий обязательный шаг – создать прибежище. Место, куда смогут прийти те, кто устал от мира, но не от жизни.

– Одну минуточку, – подал голос Николас Деггл. – Каким же волшебным образом мы разыщем всех этих людей?

Вместо ответа Гримус опустил руку в карман плаща, который он обычно надевал во время своих Путешествий, и достал оттуда Водяной кристалл.

– С помощью этого Кристалла, – объяснил он, – и точной настройки Розы мы сможем наблюдать за жизнью тех, кого подвергаем Концептуализации по методу Абажа. Проще говоря, нам будет достаточно сосредоточиться и представить себе желаемый тип кандидата, и такой человек появится в Кристалле, как на экране телевизора. После этого, еще раз настроив Розу, мы переместимся к этому человеку сами.

– Предлагаете поиграть в Бога? – сказал Деггл. – Опасная игра, вам не кажется?

– По-вашему, мы должны поделиться нашим открытием с властями? – резко спросил Гримус. В его голосе ясно слышались горечь и злоба, порожденные, очевидно, печальным опытом общения с власть имущими, приобретенным до того, как он стал Гримусом-птицечеловеком. (Свое настоящее имя он так нам и не открыл.) – Вы бы предпочли оказаться в сумасшедшем доме? Или следить за тем, как правительства используют наш дар, чтобы делать оружие и вести войну? Либо мы сами беремся за дело, либо забываем о нем навсегда. Хочу сказать вам только одно: оставлять без пользы знание такого масштаба не просто преступно. Это грех.

Лив перелистнула еще несколько страниц. Каждую она переворачивала не торопясь и с большой тщательностью, хотя, пока говорила, не заглянула в записную книжку ни разу.

Мы строили мир. Невозможно сказать, нашли ли мы наш остров или создали его. Я склоняюсь ко второму, Гримус – к первому. По его мнению, техника Концептуализации просто выявляет реальные сущности, которые совпадают с задуманными концептами. Я же в этом не уверен. Как бы там ни было, но теперь мы владельцы острова, настоящего райского уголка, плодородного и покрытого буйной растительностью. Гримус дал ему имя. Остров Каф. Гора в центре – гора Каф. В его произношении слышались и гортанная смычка, и плоская арабская гласная, но ни я, ни Деггл не могли совладать с этими звуками, так что низвели название острова до простого Каф. Каф – как звезда. Но какая? Яркая? Золотая? Время покажет.

Теперь, что касается населения острова: все свое время Гримус проводит у Водяного кристалла. И успел сделал замечательное открытие: каждый новый человек, которого Кристалл показывал ему, происходит из другого измерения, пускай разница совсем неуловима, и существует в едва отличающемся потенциальном сегодня… тоже слова Гримуса. Возникнет ли проблема с ассимиляцией в едином обществе иммигрантов из разных, по сути дела, миров? Гримус смотрит в будущее с оптимизмом. Разница слишком незначительна, говорит он мне, чтобы это имело значение. Хотелось бы верить, что он прав.

Лив перевернула еще одну страницу.

Остров Каф, день первый

День Луны, 1 января

Дата выбрана случайно. Если уж приходится начинать, то лучше начинать с самого начала. Мы находимся на острове Каф, в городе, названном просто К. Гримусу нельзя отказать в гениальности: путем искусной настройки Розы он подготовил все так, чтобы все, кто пожелал поселиться на острове Каф (Гримус тщательно проверял всех кандидатов), оказались в К. в один и тот же день независимо от того, в какой момент жизни они в своем измерении приняли такое решение. По его словам, это было обычным уравнением времени, и я ему верю. Неувязка вышла только одна. Время прибытия философа Игнатия Грибба и его жены Эльфриды было высчитано неверно, так что на острове их пока нет.

Встреча членов сообщества проходит как нельзя лучше. Повсюду царит дух радости, ощущение рая. Мы бессмертные, и это наш Олимп. День, когда я согласился работать могильщиком на кладбище домашних животных, был, наверное, самым удачным днем в моей жизни.

Еще несколько страниц пропущено. На этот раз, когда Лив заговорила снова, в ее голосе прозвучало напряжение, которого прежде не было.

День Венеры, 26 января

Сегодняшний рассказ будет посвящен двум женщинам. Скажу сразу, для меня это счастливая история.

Лив Силвэн – шлюха. Исключительная шлюха. (Любопытно, как много на острове Каф собралось шлюх. Должно быть, эта деятельность по-настоящему приносит удовлетворение.) Лив радуется тому, что красива, и любит работать своим телом. Стыд Лив не знаком. Кроме прочего, она обладает талантом руководить. Бордель с первых же дней оказался под ее началом. Единственной, так сказать, оппозицией Лив была Иокаста. Она вторая по старшинству в борделе. Иокаста тоже мне нравится. Но Лив… в общем, Лив есть Лив.

Должен сознаться, до знакомства с Розой я никогда не был тем, кого принято называть половым гигантом. При всей моей тучности мне скорее подошло бы определение «пигмей». И я никогда не винил в этом дам, этих милых сладких сисясто-попастых созданий. Кто захочет лечь под меня и быть раздавленной? Но Роза придала мне уверенности. Я посетил миры, где толстые мужчины были так же востребованы, как и рубенсовские дамы. Я, гроза титек. Вергилий Джонс, секс-символ! Поистине замечательно!

Я не могу до конца поверить, что Лив Силвэн хочет меня. Но она так сказала, а обвинять ее во лжи у меня язык не поворачивается. Итак, Лив желает меня. Но почему? Во имя неба, почему? Она говорит, что готова оставить свою работу и заниматься хозяйством в нашем с Дегглом и Гримусом доме. Понять этого я не могу. Но дареному коню в зубы не смотрят. День, в который прекрасная женщина говорит, что хочет уродливого мужчину только потому, что тот ей нравится, воистину счастливейший.

Мы собираемся пожениться. В свое время Гримус, по всей видимости, носил священнический сан и проведет церемонию по обряду нашей церкви, хоть я и не особенно набожный. Но брачная церемония – это весело.

Что касается Гримуса… он та еще птица, должен заметить. Я никогда не был знатоком мужской привлекательности и сказал бы, что из нас троих лучше всех выглядит Деггл. Но, судя по всему, нет. Любимцем и шлюх (за исключением моей Лив), и фермерских женушек, и русской княгини стал Гримус. Однако он не проявляет к ним никакого интереса. Это объясняется его монашеским прошлым. У него есть опыт безбрачия. Возможно, поэтому он так и притягателен для женщин. Его не так-то просто заполучить.

Женщина из племени аксона по имени Птицепес самая настойчивая. На редкость простая и доверчивая, она всюду ходит за Гримусом по пятам, оправдывая собачью часть своего имени. Гримус совсем не обращает на нее внимания, хотя она лебезит перед ним как может. Птицепес наверняка видит в нем своего рода шамана – и поклоняется ему, бедное, бесхитростное дитя. Но ей это когда-нибудь надоест.

Появление Птицепес на острове связано с интересными обстоятельствами. Гримус одно время стал одержим идеей поиска собственного двойника. «По логике вещей, – говорил он, – в бесконечной вселенной должна найтись моя точная копия. Но это мне не интересно. Мне нужно лишь определенное сходство. Подобие такого рода, которое бы одновременно содержало и что-то совершенно чуждое».

Когда в туманной дымке Кристалла замаячило плато аксона, Гримус возликовал. Но все случилось не так, как он рассчитывал. Брат Птицепес еще не выбрал остров Каф. И неясно, выберет ли вообще. Может, да, а может, и нет.

Возможно также, Гримус не очень-то и хотел видеть его здесь. В планы Гримуса не дано проникнуть никому.

Лив быстро перевернула несколько страниц.

День Марса, 5 апреля

Все летит под откос. Я чувствую это. Атмосферы радости больше нет. Если ничего не изменится, жизнь на острове потеряет смысл. Но Гримус со мной не согласен. «Это Великий эксперимент, – говорит он. – Неудача исключена». Лично я не уверен, что Гримус сумеет удержать всех нас вместе только силой своей воли. Вечность – это слишком долго.

Кроме того, мы втроем никогда не проверяли, готовы ли сами к такой жизни. То, что мы заслуживаем бессмертия, было принято нами безоговорочно, и точно так же безоговорочно мы избрали остров Каф своим убежищем. Возможно, мы полностью ошибались.

Самоубийства все разрушают. Вот в чем дело. Гримус из-за них в ярости. Зачем эти люди вообще оказались здесь, говорит он. Они должны были спокойно выпить свои голубые бутылочки где-нибудь в другом месте. Они не имели права убивать себя здесь. Деггл сказал, что согласие поселиться на острове Каф очень напоминает вступление в брак. Огромное количество людей разводятся вне зависимости от того, какой страстью они пылали друг к другу, когда шли под венец.

После случаев самоубийства среди горожан появились недовольные нами. Деггл на их стороне. Прав ли он? Нет, я уверен в этом. Все сделали свой выбор свободно. Нашей вины нет ни в чем.

Напоминает вступление в брак… Само собою, я был слеп. Лив меня не любит. Я знаю это. Я знал это и раньше. Но все же думал, что симпатичен ей.

Единственное, что любит Лив, – это власть. Она желает существовать вблизи средоточия власти. Ей нравится быть рядом с Гримусом. С моей помощью это ей удалось. Но всему приходит конец. Раю приходит конец. Мы больше не занимаемся любовью. Лив без конца разговаривает с Гримусом.

Вот что я подслушал:

– Ваше имя, – сказал Гримус, – если записать его латинскими буквами, – LIV. В латинском же исчислении это означает пятьдесят четыре. Мне было пятьдесят четыре года, когда я выпил Эликсир. Числа связывают нас.

Я знал, что Гримус интересуется нумерологией. Но просто ли это мистическая связь, его монашеские штучки? Я быстро превращаюсь в ревнивца. Лив говорит, что у меня нет причин ревновать. Конечно, она права. Ведь между нами ничего нет.

Все летит под откос.

День Юпитера, 1 мая

Mayday, m'aidez. Великий замысел дал трещину, и трещина пролегла между всеми нами. Мой дорогой друг, я изо всех сил буду стараться излагать события беспристрастно, но не уверен, что у меня получится.

Деггл начал это. Насилие.

Закончила Лив.

Но сначала о начале. Начнем с начала и будем продолжать до тех пор, пока не достигнем конца, после чего можно будет остановиться. Звучит как руководство к действию. Итак, начало. Два дня назад. Меня разбудил ужасный грохот в Комнате Розы. Я помчался туда так быстро, как позволяла моя комплекция. Гримус был уже там, стоял над Розой в своей нелепой ночной рубашке и смешном колпаке, похожий на огромного, разъяренного гоблина. Он во все глаза глядел на место бедствия.

Роза лежала на полу, а ее стебель торчал из-под гроба, перевернутого вместе с нашей драгоценностью! Над гробом склонился хмурый Деггл.

Я уже некоторое время ощущал, что с Дегглом что-то не так, и нередко задумывался о том, в какой степени растущее недовольство горожан – следствие его происков. В К. наступил период разочарования. Кроме самоубийств (которые, слава богу, вроде бы закончились), было отмечено несколько случаев самоизгнания. Люди предпочитали жить где угодно: в чаще леса на склонах горы, лишь бы не в городе. К. стоял недовольный, выставленный на посмешище. Мне представляется естественным – да поможет нам бог, – что горожане могут во всем винить людей, которые создали остров. Но насилие… слухи о планах разрушения инфернальной машины Гримуса… а я-то думал, что мы распрощались с насилием. И сама Роза… Я уже не знаю, что о ней и думать.

Контроль. Контроль.

Деггл большую часть дня обычно просиживал в «Эльбаресто». Возможно, он видел себя своего рода спасителем. Народным мессией. Освободителем. Мы с Дегглом всегда недолюбливали друг друга. Возможно, наша вражда была гораздо глубже, чем мы сами предполагали.

Но все равно. Мы застали его за попыткой сломать Розу! Гримус быстро опомнился от шока и, продемонстрировав невероятную силу, вышвырнул Деггла вон из комнаты.

– Ее нужно проверить, – объявил он мне и остаток ночи провел возле Розы, настраивая ее, приводя в действие и останавливая. Уже рассвело, когда он с облегчением сообщил, что никакого ущерба Розе нанесено не было.

Никакого ущерба!

– Но это не должно повториться, – добавил Гримус. Такую ярость в его голосе я слышал только однажды – во время его краткой диатрибы против властей. – На острове Роза – самая ценная вещь, – продолжал он. – Я не могу ею рисковать. Вы поможете мне?

Пылкий блеск его глаз под тяжелыми веками захватил меня.

– Как? – спросил я.

– В одиночку я, скорее всего, ничего не смогу сделать, – ответил Гримус. – Потребуется наше совместное волевое усилие. Вместе мы изгоним вандала с острова. Ночью я посетил Абажа и он показал мне один метод. Но это не просто.

Не буду вдаваться в подробности последующего спора. Скажу только, что к тому моменту, когда мы зашли в Комнату Розы, я уже с Гримусом во всем согласился. И тут вдруг я ощутил странное беспокойство.

Как мне объяснить это? В комнате возникло некое новое ощущение, что-то вроде едва слышного воя. Нет, не в комнате. У меня в голове! Вблизи Розы он был сильнее всего. Я сразу же встревоженно спросил об этом Гримуса. В ответ он махнул рукой: этот звук никаким образом не отражается на действии Розы.

– Это просто какой-то свист, – сказал он. – Ашквак Абаж не изъявил по этому поводу никакого беспокойства.

Гримус настроил Розу и, сосредоточившись на нашем намерении, мы начали повторять такую фразу: IXSE SIXITES SIXE IXSETES EXIS EXISTIS. Как я полагаю, это был один из вариантов формулы SISPI для Путешествий между потенциальными сегодня.

С тех пор о Деггле на острове Каф ни слуху ни духу. По всей видимости, заклинание Гримуса сработало. Куда мы отправили Деггла, я понятия не имею, но он исчез. Без сомнения, при желании можно разыскать его с помощью Водяного кристалла. Но меня такое желание не посещает. По крайней мере пока.

Сеансы взаимодействия с Розой мне всегда представлялись чем-то вроде ритуалов. Очень уж не механистически все выглядит. Так вот. Как только наш тогдашний ритуал подошел к концу, я почувствовал, как у меня закружилась голова. Со мной точно что-то было не в порядке.

– Недостаточно изгнать Деггла, – говорил Гримус. – Нужно перенести Розу в безопасное место. И у меня есть план.

Я едва различал его слова… Голос то становился громче, то затихал, но вот совсем затих.

(Теперь, Вергилий, возьми себя в руки и спокойно расскажи, что было дальше.)

Свистящий вой. Каким-то образом всему виной был этот свистящий вой, я знал это наверняка. Все это время я держал руки на стебле Розы, был к ней так близко. Любопытно, почему Гримус перенес все без последствий…

Вой ворвался в мою голову и наполнил ее формами, призраками, чудовищами и кошмарами. Ужасами. Ужасами. Я пытался спастись, но спасения не было. Все это происходило внутри меня.

Галлюцинации? Нет, образы казались слишком реальными и они способны были причинять боль. Я не стану описывать здесь те адские картины, которые я видел, чувства, которые испытывал, бездны, куда проваливался. Это было так, словно целое воинство ужасов выбралось наружу из темных уголков моего воображения, словно самые сокровенные мои страхи обрели плоть. Страшно, как же страшно. Нет, я больше ничего не напишу про эту… Лихорадку измерений. Так эту болезнь назвал Гримус.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу на полу в Комнате Розы, а Гримус сидит рядом и озабоченно смотрит на меня. Он спас меня: настроил Розу на мои координаты и заставил вернуться из глубин собственного бытия. Значит, Роза может не только причинять страдания, но и исцелять. Однако сейчас она пугает меня как никогда раньше.

Больше всего меня пугает то, что теперь я не в состоянии ее использовать.

Гримус хотел, чтобы я снова покорил Розу, как альпинист покоряет гору, с которой один раз сорвался. Он настроил Розу на Язлем, и мы вместе ухватились за стебель.

Но я остался там, где был! Как я ни старался, Роза мне не подчинялась.

Мой разум словно парализовало. Не дающий покоя вой утих, но мое сознание закрылось и от бессчетных вселенных, которые я еще не успел увидеть. Все, что у меня теперь есть, – это остров Каф. Какое же это жалкое владение.

Далее буду краток, иначе могу пустить слезу.

Впервые используя Розу для Путешествия внутри измерения, Гримус перенес себя – а вместе с собой и Розу – на вершину горы Каф. Ценой огромных усилий он сумел отгородить подступы к пику двойным барьером: видимым, из густых облаков, которые навечно скрыли его от наших глаз, и своего рода силовым полем, непреодолимым для человека. К Гримусу ведут лишь одни Врата. Он показал мне их на тот случай, если положение улучшится. Оно не улучшится.

Уход Гримуса положил конец моему – нет, не браку – сожительству с Лив. Мне пришлось наблюдать унизительное зрелище, как моя жена умоляет, заклинает Гримуса взять ее с собой. Но женоненавистник Гримус отказал ей. Я с удивлением обнаружил, что обозлен: ведь своим отказом он… оскорбил мою жену! Вообразите, друг мой, как низко я пал.

Представьте себе ярость Лив, когда вместо нее Гримус взял с собой эту женщину, Птицепес. Хотя выбор его легко объясним. Гримусу нужна служанка, а не любовница. Думаю, что из слепо преданной ему индианки выйдет отличная прислуга. Она смотрит на Гримуса как на полубога.

Когда Гримус наконец покинул нас, весь гнев Лив излился на меня. Она сказала мне немало таких жестоких слов, что у меня рука не поднимается написать их на этих страницах. Она презирает меня за то, что я не чета Гримусу, хотя я никогда не утверждал обратного. Презирает за умственный паралич, из-за которого лишилась его компании. Она не хочет иметь со мной никаких дел. В ее глазах я просто жалкий толстяк. Вероятно, она права. Да. Вероятно, она права.

Дом, в котором мы с ней жили, теперь пустует. Лив переселилась на гору, чтобы быть как можно ближе к Гримусу, это очевидно. Но Лив не знает, где Врата, и не догадывается о том, как близко к ним находится. Но, даже если бы она нашла Врата, Гримус не позволил бы ей пройти в них. Теперь он будет зорко следить за островом при помощи Водяного кристалла, защищать Розу и свое уединение. Кроме Розы, его ничто не интересует.

Обо мне заботится Иокаста. Мы с ней давние друзья. Подозреваю, что между ней и Лив случился разлад. И поскольку Лив отвергла и оскорбила меня, Иокаста приняла меня под свое крыло. Но гадать о мотивах – сущее мучение; если мне предлагают дружбу, а ее принимаю.

Mayday, действительно.

День Сатурна, 29 сентября

Я решил уйти из К. Этот город порожден машиной. Солдаты, полицейские, актеры, охотники, шлюхи, пьяницы, бездельники, философы, лакеи, идиоты, ремесленники, фермеры, торговцы башмаками, художники – все они объединены общей неспособностью ужиться с миром, который был им навязан. К тому же свистящий вой в головах, как говорят, становится все сильнее. Сам я ничего не слышу. Этот вой многих лишил рассудка. И привел к тому, что они выбрали Путь К., как его формулирует Грибб. Грибб и миссис Грибб прибыли совсем недавно. Несомненно, их прибытие устроил Гримус, хотя сейчас Гриббы отрицают существование как его самого, так и его Эффекта. Их защита в одержимости. Мне видеть то, что происходит с К., с этим некогда райским уголком, невыносимо. Возможно, разум мой и парализован, но душа-то нет.

Кто виноват? Кто-то допустил просчет. И это сделали мы. Все началось с нашего эксперимента. Но Роза… Роза прекрасна. Как так получилось, что она принесла столько горя? Печально, что такое чудо обернулось таким искажением жизни. Я должен уйти. Я не могу больше этого видеть. Женщина Долорес О'Тул собирается отправиться на побережье. Я уйду вместе с ней.

Что касается вас, мой друг, мне придется попрощаться с вами. Мне больше не нужны друзья. Я принесу вас в жертву Лив, чтобы умилостивить богов. Я отнесу вас к ней. Может быть, она разорвет вас на части или просто небрежно отбросит в сторону, как в свое время поступила со мной. Значит, такова ваша судьба. Но это поможет мне забыть о прошлом. Поможет забыть о К. и об ужасах, которые выжгли мой мозг. Вы останетесь средством моего самоочищения. Нет больше той любви…

Вашей уничтожительнице я в заключение напишу несколько слов. Когда-то, в подлежащем забвению прошлом, я верил, что она хочет меня. Совершенства тех мгновений не может умалить даже то, что теперь я знаю, как тогда ошибался. И я благодарю ее за это. Начало всегда лучше конца. В начале все возможно и надежда жива. Теперь же – надеяться больше не на что.

Темно. Записная книжка закрыта, завернута в черную ткань, возвращена на место. Женщина в черном молча поднялась с кровати и неподвижно замерла перед Взлетающим Орлом. Один раз кудахтнула невидимая курица. За окном все так же слышалось лихорадочное топтание автора дневника: он продолжал искать дверь, которую, как ему было прекрасно известно, он был не в состоянии ни найти, ни открыть. А рядом с ослом, за деревом, притаилась шлюха, внимательно за всем наблюдающая.

«Она не стала разрывать дневник на части», – подумал Взлетающий Орел.

– Пятьдесят четыре, – произнесла Лив обычным, ровным голосом. – По его словам, это значит, что числа связывают нас. Его замерший раз и навсегда возраст и мое имя. Но он же и разорвал нашу связь. Я знала, о чем он думает, знала, что он чувствует, я видела его насквозь. Наша связь была нерасторжима – и все-таки он посмел расторгнуть ее.

Во время этих слов Лив нагнулась над островком расставленных на полу свечей и зажгла их с помощью огнива. Затем распрямилась и вновь застыла перед Взлетающим Орлом – от пола поднимался желтоватый свет, и она отбрасывала на стены огромные тени. Взлетающий Орел вспомнил: богиня аксона выглядела так же. Тогда. Давно. Раньше. Но очень быстро его воспоминание растворилось в еще свежей в памяти истории острова и исчезло во мраке.

Лив молча стояла перед ним. И снова появилось ощущение совершающегося обряда: книга прочитана, свечи возжжены, молитва произнесена. Так она и жила свою жизнь, забальзамированная в горьком формалине застарелой ненависти и предательства. На мгновение Взлетающий Орел почувствовал к Лив жалость; затем ее глаза, видимые даже сквозь густую сетку вуали, сфокусировались на его лице.

– А-а-а-а-а-ах.

То был могучий выдох, вырвавшийся из самой глубины ее легких.

– Конечно, – сказала она потом. – Конечно. Ты вернулся ко мне. Призрак Гримуса явился ко мне, чтобы воскресить старую связь. Конечно. Так оно и есть.

Лив стала другой, вдруг понял Взлетающий Орел. Чтение дневника, весь этот обряд изменили ее. Теперь она произносила слова медленно и отстраненно, словно в трансе. Прошлое завладело ею. И он, Взлетающий Орел, тоже стал частью этого прошлого.

– Иди же ко мне, – сказала Лив, пятясь к кровати и маня его пальцем. – Иди ко мне и освяти эту связь.

Взлетающий Орел продолжал неподвижно сидеть на стуле, не зная, что делать.

– Взгляни на мое тело, Призрак, – сказала Лив. – Разве это не подходящий алтарь?

Руки Лив быстро взметнулись вверх, куда-то за шею, и расстегнули там застежку. Черная мантия упала на пол. Теперь она стояла перед ним обнаженная, но лицо ее все еще было скрыто под черной вуалью, из-под которой на него пронзительно или, может быть, насмешливо смотрели горящие глаза, а свечи продолжали возносить вверх колеблющийся желтый свет.

– Взгляни на мое тело, Призрак, – повторила Лив. Взлетающий Орел поднял глаза.

Лив, ледяной пик совершенства. В словах Вергилия не было ни капли преувеличения.

Его глаза видели, но разум отказывался им верить. Ступни, чуточку более широкие, чем нужно, покрывало замысловатое переплетение узора хной, как у индейской невесты; длинные точеные ноги – вес тела перенесен на правую, левая расслаблена, из-за чего крутой изгиб бедер был подчеркнут еще сильнее, продуманно соблазнительно; внизу живота крутые завитки волос – неукрощенные, не знающие бритвы светлые, мягкие завитки; глубокий, глубокий пупок, темное озеро на белизне ее кожи; груди, небольшие, правая чуть больше левой, левый сосок приподнят чуть выше правого, но оба по-детски розовые, мягкие; узкие, прямые плечи чуть отведены назад, почти по-военному, вызывающе, уверенно; руки висят свободно и прямо, ладони смотрят вперед, средний палец на каждой руке скрещен с большим, в углублениях подмышек щедро темнеют волосы. Все остальное – шея, лицо и голова – невидимо под вуалью, лишь светятся проницательные, насмешливые глаза. Взлетающий Орел одним взглядом охватил ее всю, замечая одновременно черное одеяние у ее ног, этот отброшенный саван, пляшущие огоньки свечей на полу, заставляющие глубокие тени заигрывать с нагим телом; беспорядок и грязь в комнате были забыты перед совершенством этого видения. Она знала, как показать свое тело, как ненавязчиво подчеркнуть и усилить его красоту. Безглавая Венера в трущобном музее.

– Ну что, тебе нравится такой алтарь? – снова спросила его она.

Взлетающий Орел безмолвно кивнул, и тогда внезапным движением правой руки она сорвала с головы вуаль. Та полетела на пол, присоединившись к остальному одеянию.

Взлетающий Орел знал, что Лив будет прекрасна; но он и представить себе не мог, что красота ее окажется такой властной. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не опустить взгляда. В ее лице было столько же красоты, сколько ее в солнце, отраженном во льду, – смотреть на такое сияние больно. Ослепляющее, покоряющее совершенство. Крепкие, длинные, узкие челюсти, решительно сжатые и чуть выступающие вперед, и очень широкий рот без намека на улыбку; нос, небольшой и прямой, справа и слева обставленный скулами, похожими на лезвия или крутые белые утесы. Острые черты лица были идеально дополнены огромными блестящими озерами глаз цвета чистейшего аквамарина, сквозь которые почти можно было видеть и которые сами, без сомнения, умели видеть насквозь. Голову же этой снежной королевы обрамляло волнистое золотое изобилие, которое поднималось на несколько дюймов посередине, разделялось там надвое и бурно ниспадало вокруг выточенного изо льда лица со спокойной морской голубизной глаз – истинная ниагара. Все дело было в лице.

Лив легла на кровать.

– Иди сюда, – снова позвала его она. – Освяти эту связь.

В ночи за окном бродил Вергилий Джонс, а Взлетающий Орел встал и мимо пылающих свечей, мимо пауков и плесени, двинулся к телу его жены, к белоснежной постели, на котором оно возлежало.

Она возбуждала его так, как никогда не возбуждала Ирина. С той он держал себя в руках и какая-то часть его «я» всегда оставалась отстраненной, спокойно выбирая следующий шаг и наблюдая за тем, как женщина достигает вершины наслаждения – и наибольшее удовольствие он получал от того, что доставлял удовольствие; а сейчас это его телом управляли, сам он потерял всякую власть над собой, прикосновения рук и движения Лив разжигали его неимоверно. Она медленно и долго исследовала его предпочтения и табу, не переставая нежно шептать: «Тебе нравится вот так? А так приятно? Мне делать это сильнее или мягче? Мне лизнуть или укусить, пощекотать или поцарапать? Тебе приятно, когда я кладу руку сюда? Как ты хочешь, чтобы я повернулась: так, вот так или, может, так?» Новые, мягкие интонации ее голоса превратили этот допрос в особую интимность, и прошло немало времени, прежде чем он вдруг понял, что ни разу так и не спросил, нравится ли ей самой то, что он выбирал.

Поэтому, когда она наконец сделала то, что всегда собиралась сделать, он был раскрыт, расслаблен, беспомощен.

Он лежал на спине. Свечи уже догорали, их сияние начало меркнуть. Исследование закончилось, время поцелуев, поглаживаний и покусываний прошло, она встала над ним на колени, золотой водопад волос покрыл ее склоненную к нему голову, подобно роскошной ржи, аквамариновые глаза скрылись под этой завесой, длинные руки принялись мять и стискивать маленькие торчащие груди, бедра слегка задрожали, когда она начала медленно опускаться на него, и вот он оказался в ней. Приподнявшись, она опустилась опять, поначалу медленно, невыносимо растягивая удовольствие, продлевая момент столкновения плоти о плоть, а потом стала не спеша набирать темп, медленно, очень медленно наращивая движения.

Она уже стонала («Как хорошо», – выдыхала она), они с силой бились друг о друга, финал был близок, очень близок, судорога уже поднималась внутри него, и вот наконец миг…

Лив рывком взметнулась вверх, без предупреждения, и встала на кровати, глядя на него сверху вниз, собранная, невозмутимая, и ее аквамариновые озера сияли торжеством.

– Не ты, а Лив расторгла эту связь! – провозгласила она.

Это была месть, зревшая многие века в голове у неподвижно сидящего в темноте изваяния. Теперь, одержимая, в яростном оцепенении, Лив свершила эту месть над Призраком Гримуса. Это было последнее унижение, удар в самую сердцевину его плотской гордости, единственного оставшегося у Орла достоинства. Он взглянул на возвышающуюся над ним валькирию, испепеляющую его мощью своей многовековой ненависти и, не в силах сдерживаться, беспомощно и печально излил свое бесплодное семя на простыни.

Вергилий Джонс спал, усевшись на корточки под деревом. Взлетающий Орел тоже спал, свернувшись в клубок под стеной черного дома. Когда они проснулись, то поняли, что до костей продрогли. Обоих била дрожь.

А разбудил их донесшийся из леса крик, в котором пополам смешались испуг и ликование. Взлетающий Орел мгновенно очнулся от сна и помчался на крик. Тучный и медленный Вергилий последовал за ним, часто моргая.

На опушке леса стояла Мидия, ее руки дрожали, но крепко сжимали свою добычу.

В руки к Мидии попалась угрюмая взъерошенная Птицепес.

Брат и сестра на мгновение замерли, оценивая ситуацию.

– Скажи этой глупой женщине отпустить меня, братик.

В голосе Птицепес не слышно было радости встречи.

– Взлетающий Орел, она неожиданно появилась прямо передо мной, – робко сказала Мидия. – Словно призрак. И я сразу же набросилась на нее и крепко схватила. Подумала, что ты захочешь поговорить с ней.

Это был действительно смелый поступок.

– Если ты видела, как я появилась из ниоткуда, то почему, по-твоему, я не могла бы точно так же исчезнуть? – спросила Мидию Птицепес. – В руках у тебя остался бы только воздух.

Мидия казалась озадаченной, но хватки не ослабила.

– Она права, Мидия, – подал голос Взлетающий Орел. – Если уж она здесь, то только потому, что хочет этого сама. Отпусти ее, и пускай объяснит, что привело ее сюда.

– Я не хочу быть здесь, – грубо сказала Птицепес. – Он послал меня, а сама бы я никогда не пришла.

– Тебя послал Гримус?

Это был голос Вергилия Джонса, пустой, недоверчивый.

– Не за тобой, – ответила она. – За ним. За Джо-Сью. Я здесь ни при чем, братик. Запомни это.

«Значит, Гримус сам захотел увидеть меня, – сказал себе Взлетающий Орел. – И никакого поединка двух воль не будет».

– Но почему?

И снова Вергилий Джонс озвучил мысли Взлетающего Орла.

– Не спрашивайте меня, – ответила Птицепес, наконец высвобождаясь из крепких объятий Мидии. – Я просто должна передать послание, а потом забрать Джо-Сью с собой.

Мидия хотела что-то сказать, но промолчала. Она была сильно встревожена.

– Ну что ж, – произнес Взлетающий Орел. – Передавай свое послание.

Птицепес нараспев заговорила заученным голосом. С первыми ее словами из дверей черного дома вышла фигура в черном и принялась слушать.

Гримус говорит:

– Спасибо вам всем за старания. Наблюдая за вами, я получил огромное удовольствие. Вергилию я приношу свои извинения. Мне пришлось затеять с ним игру в прятки. Возможно, немного жестокую, но без нее нельзя было обойтись.

Более всего я благодарен Лив Силвэн Джонс. Она сумела оставить след в душе мистера Орла, тем самым окончательно подготовив его ко встрече со мной. Теперь, думаю, он знает меня по-настоящему близко. А главное, его разум перешел из состояния, которое я бы назвал само-осознанностью, в состояние, которое я бы скромно обозначил как гримусо-осознанность. Именно такое состояние и подходит наилучшим образом для встречи со мной, и я еще раз должен поблагодарить всех вас: отсутствующего Николаса Деггла за то, что эта встреча вообще оказалась возможной, вас, Вергилий, за то, что вы так умело подвели мистера Орла к столкновению со мной, и вас, Лив, за то, что вы разрушили последний барьер, мешавший нашей встрече: его мужскую гордость. В каком-то смысле вы, Лив, и стали Вратами для мистера Орла. Теперь, после того как он прошел через тебя, он вполне может отправляться ко мне. Я очень взволнован: вероятно, это самое совершенное мое измерение.

Птицепес замолчала, опустила голову и спросила:

– Мы можем идти?

Вид сестры, такой грубой и недовольной, но одновременно такой рабски покорной и угодливой перед незримым хозяином, потряс и расстроил Взлетающего Орла. Это была не та Птицепес, которая добывала для него еду, защищала и воспитывала его. Это была тень той Птицепес, которую он знал. Что Гримус сделал с ней?

Лив чуть-чуть приподняла вуаль и злобно сплюнула себе под ноги.

– Не забудь, – торопливо сказал Взлетающему Орлу Вергилий Джонс. – Выжди подходящий момент.

Но жизнь больше не казалась Взлетающему Орлу такой ясной и простой. Любопытство и унижение прошлой ночи сильно пошатнули его решимость.

Мидия подошла к Взлетающему Орлу и тихо попросила:

– Возьми меня с собой.

Взлетающий Орел уже ничему не удивлялся.

– Зачем, Мидия? – спросил он.

В ответ она пожала плечами.

– Ладно. Хорошо. Пойдем вместе.

Взлетающий Орел услышал свой голос будто со стороны. Зачем она ему? Может, все дело в том, что на пути к неизвестному он просто хочет видеть рядом с собой хотя бы одно дружелюбное лицо? А может, это его реакция на прошлую ночь с Лив, попытка вернуть себе уверенность? Думать, почему он так ответил, ему совершенно не хотелось, но вдруг он понял: он рад тому, что Мидия идет с ним. Мидия просияла в ответ.

– Ей нельзя, – подала голос Птицепес. – Только ты один.

Взлетающий Орел собрал остатки воли.

– Старшая сестра, – сказал он. – Тебе приказано отвести меня к Гримусу. Без этой женщины я не пойду. Так что тебе придется вести нас обоих.

Птицепес поморщилась, но уступила.

– Идите за мной, – приказала она.

Взлетающий Орел взял Мидию за руку и крепко сжал. Ответное пожатие было даже более уверенным.

– Я буду думать о тебе, – шепнула ему Мидия, – и только о тебе. Пока я так делаю, со мной ничего не может случиться.

Взлетающий Орел понял, что она совершенно, непоколебимо права.

Птицепес пошла вперед, но остановилась сразу же за ближайшими деревьями. Там она закрыла глаза и пробормотала:

– Сиспи, Сиспи.

И вдруг стала прозрачной. Но не полностью исчезла: было видно, как ее едва различимый силуэт сделал шаг вправо и замер. Глаза Мидии расширились; потом она крепко зажмурилась и сжала губы.

Взлетающий Орел повел ее к Вратам.

На глазах у Вергилия Джонса и Лив три неясных силуэта начали взбираться к горной вершине, каким-то чудом одолевая почти отвесный склон без какого-либо намека на тропинку. Постепенно троица скрылась из виду. Фигуры уходящих были настолько прозрачны, что дожидаться, пока они окончательно растают в воздухе, пришлось совсем недолго.

Лив резко повернулась и, войдя в черный дом, с силой захлопнула за собой дверь.

А что Вергилий? Вергилий знал, что больше ничего не может сделать, что пророчество ашквака в конце концов сбылось. Взлетающий Орел добрался до Гримуса без его помощи, и каким будет результат их встречи, предугадать было невозможно. Ни на что повлиять Вергилий уже не мог.

Он начал медленно спускаться вниз с горы – к побережью, к Долорес О'Тул, пазлам, креслу-качалке и жалким остаткам своего прежнего достоинства.