Взлетающий Орел и Мидия (когда она открыла глаза) обнаружили, что очутились на странно изменившейся горе Каф – на этой горе Вергилий Джонс, Лив, ее черный дом и осел были похожи на туманные пятна, а скала и лес выглядели точь-в-точь как прежде, хотя и казались другими. Но самой поразительной переменой, еще более странной, чем превращение Вергилия и Лив в призраков, был вид, который открывался впереди. Облака, укутывавшие вершину горы, исчезли. Взлетающий Орел с удивлением отметил, что гора не такая высокая, как он себе представлял: ее заставлял казаться выше кокон из кучевых облаков. До вершины было всего несколько сотен футов.

– Гримус-дом, – не оборачиваясь, объявила Птицепес, указав рукой вперед.

Там, вверху, раскинулся длинный, приземистый и при этом похожий на замок дом. Он был весь из камня, миниатюрная крепость. «Где-то в этих каменных стенах, – подумал Взлетающий Орел, – лежит Каменная роза».

Дом был дико неправильной формы, его стены – какими угодно, но только не прямыми, и ни один угол не составлял девяносто градусов, но такая эксцентричная искривленность явно не была прихотью, а соответствовала исходному замыслу. Те зигзагообразные линии, которые стены дома выписывали вокруг вершины, очевидно, отражали характер его создателя.

Отражения: дом отбрасывал их во все стороны, поскольку все окна на его змеящихся стенах были зеркальными. Сочетание неровных камней и слепых сверкающих окон странным образом не позволяло взгляду сфокусироваться на доме, словно зрение отказывалось воспринимать его, словно дом был иллюзией, не способной превратиться в вещественный факт.

Возможно, это объяснялось размером дома. Он был велик, но оценить истинные его масштабы не представлялось возможным, так как стоял он под сенью невероятно раскидистого дерева-исполина. Это был ясень, по сравнению с которым его почтенный сородич из сада Гриббов с висящими на нем качелями казался жалким карликом, крохотным саженцем. Ясень Гримуса был не просто гигантским; это дерево внушало священный трепет. Взлетающий Орел вспомнил описанное Вергилием Джонсом мировое древо Иггдрасиль, которое удерживает небеса на месте. Что за чудовища грызут его корни, хотелось бы знать?

Лестница – новое потрясение. Взлетающий Орел отлично помнил, как выглядели верхние склоны горы Каф. От скального выступа, где находился дом Лив, они вздымались очень круто, гораздо круче, чем до него от окраины К., и были покрыты густым лесом. Вчера он несколько раз задумывался, возможно ли восхождение на вершину без специального снаряжения. И теперь появление аккуратно расчищенного прохода, целого ряда узких каменных ступеней, плавно поднимающихся к самой двери Гримус-дома, казалось истинным чудом. Но эти ступени были прямо перед ним. Они были настоящими. Взлетающий Орел не удержался и восхищенно покачал головой.

Они начали подниматься по ступеням – Птицепес шла впереди, Мидия замыкала шествие, а вокруг кружили и кричали птицы. Взлетающий Орел никогда их столько не видел. Там были птицы всех климатических зон и всех мыслимых окрасок, там были птицы самые обычные, вроде ворон, и такие, какие ему раньше не встречались, с бесполезно изогнутыми клювами или со странными искривленными формами. Птицы сбивались в стаи и пронзительными криками наполняли воздух у вершины горы. Несколько раз Взлетающему Орлу приходилось защищать лицо от бьющих крыльев. Он оглянулся на Мидию – в глазах у нее был страх, но она заставила себя улыбнуться.

Свистящий вой звучал в их головах с особой настойчивостью, но окружающие чудеса перетягивали на себя все внимание. Шаг за шагом они добрались почти до самой вершины. В течение восхождения Птицепес хранила враждебное молчание, но теперь вдруг нарушила его – повернувшись к брату и глядя на него сверху вниз, она крикнула:

– Оставь нас в покое! Зачем ты вообще сюда явился?

Затем она столь же внезапно крутанулась обратно и продолжила подниматься, но в ее шагах чувствовалось смирение.

Для человека, почти добравшегося до конца пути, Взлетающий Орел чувствовал себя на редкость не героически.

Над дверью Гримус-дома в камне были выбиты следующие слова:

ДОИСТИГАЯ ПРЕДЕЛА – УМИРАЕШЬ.

Птицы начали усаживаться на ветвях гигантского ясеня, когда Взлетающий Орел и Мидия шагнули за угрюмой Птицепес в двери жилища Гримуса.

Общими очертаниями дом напоминал лабиринт, размещенный в границах искривленного треугольника, причем лестница, по которой они поднялись, упиралась в перекошенное основание треугольника. Главный вход в дом располагался ближе к левому углу этого основания. Две стороны треугольника были изломаны еще сильнее, чем основание; с обеих сторон выступали треугольные крылья, справа – массивное и тупое, слева – поменьше, но острое.

Внутри дома Взлетающий Орел и Мидия обнаружили череду запутанных, соединяющихся друг с другом комнат. Парадная дверь открывалась прямо в каменный холл, по-спартански суровый и – пока Птицепес не распахнула одно из зеркальных окон – освещенный лишь масляными лампами. Никакой мебели в холле не было, но вдоль стен стояли разного размера камни и валуны, а также две тонко проработанные эротические скульптуры из камня. Взлетающему Орлу эта комната показалась неприветливой.

Холл по форме был примерно квадратным, но в дальнем конце сужался; там, прямо напротив вошедших, виднелась закрытая дверь. Птицепес направилась к этой двери и рванула ее на себя. Взлетающий Орел и Мидия двинулись следом, и в этот момент он впервые услышал доносящийся неизвестно откуда скрип.

Мерное ритмичное поскрипывание наполняло дом. Звук словно бы шел из стен, но стены были каменными, и точно определить источник звука не удавалось. Взлетающий Орел прислушался, и ему показалось, что скрип становится громче; он обернулся к Мидии. Та тоже слушала, посматривая по сторонам. Скрип… скрип… скрип… скрип… Они поспешили в следующую комнату.

Там они сразу же забыли о скрипе: их взгляду предстало целое полчище птиц.

– Птичья комната, – дала короткое и совершенно ненужное пояснение Птицепес.

Комната эта занимала то самое треугольное крыло, которое резко, углом, выступало из левой стены дома. В открытое окно свободно влетали в дом и вылетали обратно птицы, образуя ровный двусторонний поток. На невысоких постаментах тут и там были расставлены кормушки, а центральную часть комнаты занимала просторная птичья купальня. По полу с важным видом расхаживали павлины.

Не все птицы были живые. По всей комнате в стеклянных витринах были выставлены чучела, навсегда застывшие в типичных сценах жизни: птичья трапеза, птичье ухаживание, высиживание яиц и вылупление птенцов, птицы в полете, умирающие птицы, птицы, набрасывающиеся на других птиц – ослепительная серия вечных картин.

А на стенах висели птичьи портреты, по-одюбоновски горделивая вереница пернатых, как настоящих, так и вымышленных. Картины рядами сходились к центральному полотну, которое занимало почти всю стену справа от входа. Одного взгляда на существо в роскошном разноцветном оперенье было достаточно, чтобы сразу его узнать. То была птица Рух Синдбада, мифический Феникс – сам Симург.

Очарованного зрелищем Взлетающего Орла вернул к реальности скрип. Птицепес уже заходила в очередную дверь, в противоположной стене комнаты. Взлетающий Орел и Мидия почти бегом догнали свою провожатую и вслед за ней очутились в изумительно красивой столовой, стены которой были завешаны старинными гобеленами, а полы – застелены старинными коврами. Повсюду сверкали канделябры и серебряная посуда. Эта комната находилась в самой вершине треугольника, но Птицепес не замедлила шаг.

Взлетающий Орел старался следить за тем, куда она их ведет: вот они повернули направо и начали спускаться вниз. В четвертой комнате царил полумрак, в котором смутно проступали какие-то светлые возвышения. Когда глаза Взлетающего Орла наконец привыкли к скудному освещению, он разобрал, что возвышения эти представляют собой подиумы, на которых лежали – что? – разные вещи, невидимые под белыми длинными покрывалами. Все эти безмолвные призраки – слишком маленькие, чтобы какой-то из них мог оказаться Розой, – почему-то вселяли в него тревогу. И так же, как и в предыдущих комнатах, здесь был слышен загадочный скрип.

Новая дверь оказалась не в стене напротив, а справа от входа. Следуя за Птицепес, они вошли в небольшую комнату, совершенно пустую, если не считать мигающие масляные лампы, которые висели на стенах. Это было первое в доме помещение без наружных стен. Напротив вошедших красным на сером камне был выписан знак.

– Буква Каф, – резко бросила Птицепес.

Взлетающий Орел подумал, что эта комната могла быть чем-то вроде прихожей – иного ее назначения он просто не представлял. К тому же их путешествие явно подходило к концу. Птицепес повела их в дверь налево, и они оказались в светлой, просторной и отлично обставленной комнате – их комнате. На широченной кровати их ожидало белоснежное белье. В комнате также находились глубокий мягкий диван и изысканный низенький столик, украшенный квадратными вставками из слоновой кости.

Умение ориентироваться подсказало Взлетающему Орлу, что с каждой стороны этой комнаты все еще оставалось по неизвестному помещению. Назначение одного из них прояснилось очень быстро: дверь налево от него, стоявшего на пороге спиной к комнате Каф, вела в ванную; а справа, в дальнем конце помещения, был вход в убогий закуток, занимаемый Птицепес. У нее был собственный выход во внешний мир, как и полагается служанке. Повернувшись, она как раз готовилась отступить в свое тесное убежище.

Но прежде чем она успела уйти, Взлетающий Орел крикнул ей:

– Где Гримус?

– Жди, – ответила она и закрыла дверь своей комнаты. Взлетающий Орел услышал, как щелкнула задвижка.

Кругом звуки: их целый набор, разнообразных и тревожных. Свист в глубине сознания, громкая перекличка птиц и скрип.

– Ты в порядке? – спросил он Мидию.

Она лежала на кровати, зажав уши ладонями, пытаясь отгородиться от этого нового, пугающего мира.

«Она очень стойкая, – подумал Взлетающий Орел, – но и ее стойкости есть предел».

Он решил вернуться к главному входу. По его предположениям, неисследованная область ближе к передней части дома, южнее их с Мидией комнаты, могла быть покоями Гримуса; но двери, которая бы вела туда, он не заметил. Оказавшись снаружи, Взлетающий Орел обошел вокруг дома; но других входов, кроме главной и задней двери, черного хода из комнатки Птицепес, не обнаружил; зеркальные окна в той части дома, где должен был находиться Гримус, оставались плотно закрыты. Он вернулся в каменный холл крайне озадаченный.

И обнаружил дверь там, где ее раньше не было: одна из каменных плит могла поворачиваться на петлях и теперь открывала проход в стене. Скрип, тот самый всюду проникающий скрип, доносился именно оттуда. Взлетающий Орел осторожно двинулся на звук. Сквозь потайную дверь в холл проникал грязно-желтый свет масляных ламп.

– Акустика тут сбивает с толку, верно?

Быстрые, четкие согласные и короткие, плоские гласные. Голос Гримуса.

– Вы удобно устроились?

Он сидел в кресле-качалке лицом к закрытому окну и спиной к Взлетающему Орлу. Тот видел только голову Гримуса: копна длинных седых волос, некоторые пряди спадают на спинку кресла.

Скрип… скрип… скрип… Кресло-качалка находилось в беспрестанном движении; к скрипу примешивался еще один, более тихий, звук, мягкое пощелкивание, о происхождении которого Взлетающий Орел догадался не сразу. Он подошел к креслу-качалке и встал рядом с человеком, ради встречи с которым прошел такой длинный путь.

Гримус вязал.

Такие похожие, но такие разные. Да, черты их лиц были схожи – тот же орлиный нос, те же глубоко посаженные глаза, сильная квадратная челюсть; но оливковым цветом кожи Гримус скорее напоминал Птицепес, чем бледного смертельной бледностью Взлетающего Орла. Кроме того, у них были совершенно разные глаза – у Гримуса далекие, холодные, мерцающие, у Взлетающего Орла – горячие и сверкающие. Такие похожие, но такие разные.

Словно прочитав его мысли, Гримус произнес:

– Моя бледная юная тень. Это вы.

Взлетающий Орел с трудом заставил свои губы открыться, чтобы пропустить нужные слова; ему трудно было сохранять враждебность, когда Гримус встретил его с такой непринужденной симпатией.

– Вы знаете, зачем я пришел сюда, – коротко объявил он. – Где Каменная роза?

– Я знаю, зачем вас послал сюда Вергилий, – ответил ему Гримус. – И это весьма печально. Очень прискорбно видеть, что Вергилий Джонс встал на сторону николасов дегглов этого мира. Но неважно, неважно. Надеюсь, что вы, Взлетающий Орел, все решите сами. Вы не должны быть орудием в чужих руках.

Глаза Гримуса смеялись.

– Ладно, хорошо, – отозвался Взлетающий Орел. – Скажите, зачем вы послали за мной Птицепес? И что вы сделали с ней? Почему она стала такая… Какая стала.

Седые брови чуть-чуть приподнялись.

– Вы торопите события, – сказал Гримус. – Торопиться ни к чему, друг мой. Я ничего вам не скажу. Ни за что… пока вы не отобедаете со мной.

Обед был подан вегетарианский, потому что Гримус мясо не ел; но Птицепес приготовила все настолько искусно, что Взлетающий Орел, большой любитель мяса, едва заметил его отсутствие.

– Человек по природе охотник, – говорил Гримус. – И охота, иначе говоря, поиск, или выслеживание, – это самое старинное и уважаемое занятие рода человеческого. Уверен, что вы, оказавшись здесь, должны испытывать огромное удовлетворение.

Взлетающий Орел взглянул на сестру: сломленная, покорная, она стояла в углу, готовая исполнить любую просьбу хозяина, который не обращал на нее никакого внимания.

– Возможно, человеку лучше, пока он в пути, пока жива его надежда, – ответил он.

Птицепес готова была вечно ждать приказа от Гримуса, а тот был способен на целую вечность забыть о ней. Она выдержала это, догадался Взлетающий Орел, потому что чувствовала себя избранной, единственной прислужницей повелителя, равного в ее глазах богу. Она была уверена в своей значимости. Неудивительно, почему ее так раздосадовало появление Взлетающего Орла; она не желала делить Гримуса ни с кем.

Тот же в течение всего обеда обращался с ней как с существом, стоящим на лестнице развития ниже человека и не достойным даже презрения; довольно скоро Взлетающий Орел почувствовал неприязнь к этому странному, непонятному человеку.

Гримус говорил с Мидией.

– Хочу похвалить вас – вы сильная женщина, – сказал он. – Но я беспокоюсь за вас. А вы, Взлетающий Орел, вы не беспокоитесь за Мидию? Мой дом не самое безопасное место. Я говорю о побочном Эффекте.

– До сих пор Мидия отлично с ним справлялась, – отозвался Взлетающий Орел.

– Но человек не может постоянно быть в напряжении, – заметил Гримус. – Моя дорогая, могу я предложить вам небольшой сеанс гипноза? После него вы будете в полной безопасности.

Мидия оглянулась на Взлетающего Орла – в ее глазах застыл панический страх. Взлетающий Орел подумал, что слова Гримуса не лишены смысла – действие Эффекта вблизи Розы усилилось. И хотя отдавать Мидию в руки Гримуса ему совсем не хотелось, он сказал:

– Да, наверно, вы правы.

– Тогда займемся этим после обеда, – ответил Гримус. – Вы, конечно, тоже сможете присутствовать.

– Как вам понравился мой дом? – спросил Гримус.

– Тут очень красиво, – отозвалась Мидия.

– Я построил его, чтобы сохранить любимые вещи, – сказал Гримус. – Любимые мысли. Этот ясень снаружи. Портреты птиц. Для одинокого человека в этом заключается настоящая радость.

– Он очень большой, – снова подала голос Мидия.

– Когда я жил в К., – ответил Гримус, – я полагал, что мой быт должен быть таким же скромным, как и у остальных. Но потом меня вынудили уйти из города, и я решил потакать своим желаниям без всякого стеснения.

За кофе Гримус похвалил Взлетающего Орла:

– Вы очень правильно вспомнили мировое древо Иггдрасиль. Позвольте напомнить вам об одном отнюдь не постороннем сюжете. Сумерки богов, вот как это называют. И, знаете ли, это совершенно ошибочное название. Слово ragnarok, «сумерки», встречается в «Старшей Эдде» всего один раз, и это почти наверняка опечатка в слове ragnarak, которое очень широко используется в песнях сборника. Различие огромно. Ragnarak, видите ли, означает «падение». Полное уничтожение. Нечто гораздо более завершенное, чем сумерки. Понимаете теперь, как единственная буква способна исказить целую мифологию?

– Откуда у вас здесь берется кофе? – спросила Гримуса Мидия.

Гримус нахмурился, раздраженный неуместным вопросом.

– Я мыслю, следовательно, он существует, – ответил он.

Мидия растерялась, и Взлетающий Орел заметил, что Гримусу растерянность гостьи доставила удовольствие.

Выходя из столовой, Гримус столкнулся с Птицепес. Она уронила на пол поднос. Гримус с отвращением отряхнул то место на своей одежде, где их тела соприкоснулись, и сказал:

– Птицепес, ты неуклюжая дура.

– Да, Гримус, – ответила она.

Взлетающий Орел подавил в себе поднявшийся гнев, вспомнив слова Вергилия: «Выжди подходящий момент».

Сеанс гипноза с Мидией увенчался полным успехом: благодаря постгипнотическому внушению свистящий вой бесследно исчез из ее сознания. Взлетающий Орел немного воспрянул духом, но потом вдруг подумал: «Интересно, сколько сеансов гипноза этот человек провел с моей сестрой?»

Мидия уснула. Птицепес скрылась в своем углу. Взлетающий Орел и Гримус сидели в Птичьей комнате среди картин, чучел и спящих пернатых.

– Это мирные существа, – сказал Гримус. – Но всех их можно научить драться, как бойцовских петухов. И это простые существа, но говорят, что майна умеет предсказывать будущее. Аморальные существа, но некоторые из них придерживаются самой высокой морали. Например, альбатросы, раз исполнив брачный танец, потом навсегда остаются моногамными. Представляете, до конца своей жизни. Мало кто из нас может сказать о себе такое.

– Гримус… – начал было Взлетающий Орел.

– Они кормятся, размножаются и умирают, – не обращая на него внимания, продолжал Гримус. – Мы же можем только кормиться. Теперь скажите мне, кто из нас стоит выше?

– Думаю, пора переходить к делу, – снова подал голос Взлетающий Орел.

– Взять хотя бы вас, Взлетающий Орел, – вы странное существо. Когда-то вами управляла гнездобежная сила и вы бросили гнездо, в котором родились. Но этот выбор был сделан не вами, и потому со временем вам овладела сила гнездостремительная. И вы теперь подыскиваете себе новое гнездо? Восхитительно. Поистине восхитительно.

Взлетающий Орел больше не мог сдерживаться:

– Гримус, о чем вы?

Казалось, его вопрос несколько озадачил Гримуса.

– О чем я, мистер Орел? Ну конечно же, я говорю о смерти. Смерть – вот чему посвящена жизнь.

На Взлетающего Орла внезапно словно пахнуло холодом.

– О чьей смерти? – осторожно спросил он.

– Мой дорогой Взлетающий Орел, – улыбнулся Гримус. – Конечно же, о моей. О чьей же еще? Знаете, что вы такое? Ангел моей смерти.

– Наденьте это, – велел Гримус.

– Зачем?

– Все должно быть по правилам, – ответил Гримус, взмахнув руками совсем по-птичьи.

Там же, в Птичьей Комнате, Взлетающий Орел облачился в полный церемониальный венец из перьев и раскрасил лицо, как шаман племени аксона, перекинул накрест через грудь боевой лук и надел на плечо колчан со стрелами, а в заключение взял в правую руку магический посох. Гримус тем временем украсил голову другим убором из перьев, по цвету точно соответствующих пышной раскраске великой птицы на центральном портрете в комнате.

– А теперь, – спросил он Взлетающего Орла, – потанцуем?

Взлетающий Орел сидел в кресле-качалке Гримуса и слушал. Ничего другого ему не оставалось; где Каменная роза, он до сих пор не узнал. Кроме того, ему было интересно, чем закончится начатое представление. Магический посох лежал у него на коленях, а роскошный плюмаж вздымался над спинкой кресла. Гримус ходил вокруг странной, прерывистой походкой, наклонив торс вперед и при каждом шаге выдвигая вперед шею. Руки он держал на высоте плеч и непрерывно, непрерывно шевелил пальцами. Во всех его движениях был какой-то нескладный, но гипнотический ритм.

– Это Танец мудрости и смерти, – объяснял он Взлетающему Орлу. – Смерть сидит неподвижно, наблюдает и прислушивается, выжидает время, и это хорошо. Мудрость ходит кругами, делает знаки руками, не желая скрываться от своей Судьбы. И это хорошо. Так я решил, и так и будет; каждый волен выбирать, каким будет его уход. Я выбрал для себя славную Смерть и создал ее по своему подобию.

Голос Гримуса, сначала пронзительный и высокий, притих и сделался вполне обычным.

– Простому человеку, – продолжал он, – под которым я подразумеваю человека смертного, старение и смерть не позволяют завершить его развитие. С годами человек накапливает мудрость, но его слабеющие силы делают ее бессмысленной, и, когда к нему приходит Смерть, ему обычно нечего ей сказать. Я выбрал другой путь. Вкусив Эликсир бессмертия, я получил возможность копить мудрость, сохраняя при этом способности, которые наделяют мудрость силой. Мудрость, способная к действию, – это предел развития человеческой личности. Однако достигая предела – умираешь. Вот почему я хочу умереть. Но мой уход должен быть не вялым угасанием смертной жизни, а продуманным до мелочей горделивым финалом. Эстетической смертью.

На горе Каф Эликсир смерти, голубое зелье, не имеет силы. Моя концепция острова была такова, чтобы любой выстраивающий здесь свою жизнь мог выбрать смерть осознанно. Можно ли садиться писать историю, не зная заранее развязки? В любом начале всегда содержится конец. Втайне от Вергилия Джонса и Николаса Деггла я спланировал гору Каф вокруг своей смерти. Вокруг вас. Уход при помощи Эликсира смерти был бы чересчур легким и неполным. Поведать свои тайны жидкости невозможно. Кроме того, существует такое понятие, как импульс Феникса, но об этом позже.

Гора Каф, короче говоря, это место, где не может быть легкой или естественной смерти. Здесь смерть нужно выбрать и она должна стать актом насилия над телом. Что, по сути дела, она всегда и представляет собой в действительности.

Однако гора – это нечто большее. Это Великий эксперимент. Эксперимент совсем не в том смысле, как его понимает Вергилий; у меня не было оснований раскрывать перед ним свои истинные намерения. Но рассказать о них вам у меня есть все основания. Вы – это Смерть Феникса. Такова суть острова Каф: попытка понять человеческую природу, избавив ее от основного движущего инстинкта – стремления сохранить свой вид посредством самовоспроизведения. Эликсир жизни – чудесное обоюдоострое оружие, способное одним ударом стерилизовать принявшего его человека, лишая его возможности иметь потомство, и одновременно через бессмертие свести необходимость самовоспроизведения к нулю. К тому же остров плодороден и изобилен. Таким образом, голод и нужда также устраняются. В результате человеческое поведение должно претерпеть существенные изменения, которые, как я верил, смогут наиболее полно раскрыть нашу истинную природу. Комбинация чудесная – бесплодные бессмертные люди и плодородный край. Результаты обещали быть самыми замечательными.

Исследователи мифической горы Каф называли ее моделью структуры и деятельности человеческого разума. Значит, было уместно создать реальную гору Каф для изучения интересов (и обеспечения смерти) отдельно взятого человеческого разума.

Хотя в каком-то смысле смерть моего разума не входит в мои планы. В этом и заключается смысл происходящего сейчас: я делюсь секретами с избранным мною орудием моей смерти. Это и есть импульс Феникса.

Я выбрал себе имя Гримус в знак уважения к философии, заключенной в мифе о Симурге, о Великой птице, в которой заключены все другие птицы и которая, в свою очередь, тоже заключена во всех птицах. Сходство с мифом о Фениксе очевидно. Посредством собственной смерти, самоуничтожения Феникс передает свою сущность наследнику. Роль наследника я отвожу вам, Взлетающий Орел. Человеку, носящему имя царя всех земных птиц. Вы должны будете стать следующим витком спирали, следующим носителем знамени, Геркулесом, сменившим Атласа. Посреди смерти мы обретем жизнь.

– Но что, если я откажусь?

Слова слетели с губ Взлетающего Орла сами собой и напугали его. Страшно находиться рядом с человеком, зараженным манией величия.

– Вы следующая жизнь Феникса, – сказал Гримус. – Иначе говоря, его Смерть.

– Как вы можете отказаться? – спросил Гримус после некоторого молчания. – Оглянитесь и вспомните свой путь: вы убедитесь, что вся ваша жизнь выстроена мной для осуществления именно этого замысла. В определенном смысле, Взлетающий Орел, я создал вас, концептуализировал таким, какой вы есть. Точно так же, как я создал этот остров и его обитателей: с избирательностью настоящего художника.

– Но мы существовали и до того, как вы нашли нас, – возразил Взлетающий Орел.

– Конечно, – терпеливо отозвался Гримус. – Но, вписав вас в свой великий замысел, я сформировал вас заново, словно вы были податливой глиной.

– Я не верю вам, – ответил Взлетающий Орел, чем заставил Гримуса рассмеяться.

– Скептическая Смерть, – со смехом произнес он. – Неплохо, совсем неплохо.

Голос Гримуса сделался таким же высоким, каким был в начале ритуала, а его пальцы затрепетали еще сильнее, чем раньше.

– Не станете же вы отрицать, что, выбрав вас в качестве получателя Эликсира, я тем самым изменил вашу жизнь? Что, забрав с собой вашу сестру, я тем самым вызвал ваше изгнание из племени? Что, переместив в ваш континуум Николаса Деггла, я направил вас к острову Каф? Что, позволив вам в течение нескольких веков скитаться по свету, вместо того чтобы сразу забрать сюда, я сделал вас тем человеком, которым вы стали: хамелеоном, способным приспособиться ко всему на свете, но при этом смущенным и сбитым с толку? Не станете же вы также отрицать, что, выбрав человека, столь похожего на себя, я добился именно такой реакции на него со стороны Вергилия Джонса и горожан К., какой хотел? Или что я заманил вас на гору при помощи призрака вашей сестры? Поразмыслив немного, вы поймете, что я проложил путь между бесконечным числом потенциальных «сегодня» и «завтра» таким образом, чтобы наша встреча оказалась возможной. (Тут Гримус понизил голос.) Какое из деяний вашего Господа вы решитесь отрицать?

Взлетающий Орел был потрясен, но еще не вполне убежден. Он покачал головой.

– Покинуть остров вы все равно не сможете, потому что не знаете, как концептуализировать координаты своего измерения, – объявил тогда Гримус. – Жить среди обитателей острова, с моим-то лицом, вам также невозможно. Покончить жизнь самоубийством – вот единственный вариант, но после того, как я покажу вам чудесные предметы моей коллекции, вы не станете о таком думать.

– Хорошо, покажите мне их, – сказал Взлетающий Орел.

Взлетающий Орел стоял посреди комнаты, через которую недавно проходил, посреди укрытых белыми покрывалами подиумов, с тревогой размышляя о том, что именно в Гримусе его тревожит больше всего. Он пришел к такому выводу: все дело в детской непосредственности, лежащей в основе так называемого Великого замысла, в готовности воплотить любую свою едва сформировавшуюся прихоть, а еще в странных ребяческих ритуалах, как, например, этот так называемый Танец, которым он, вероятно, собирался удивить гостя. Гримус – ребенок с бомбой. Или даже с целым арсеналом бомб. Аккуратно расставленных на пьедесталах.

– Здесь начнется вторая часть Танца, – прощебетал Гримус. – А именно, Танец покрывал. Во время которого откроется много Удивительного.

Гримус остановился перед первым подиумом, очень похожий на умную, пестро раскрашенную сову.

– Под личностью, – поучительно начал он, – всегда скрыта сущность. Метафизики с планеты Окципут VII создали идеальный инструмент для обнаружения этой сущности. Во время одного из своих путешествий я приобрел такой прибор. Действие его основано на простейшей посылке: Сущности бывают двух типов; одни – атомные, завершенные, статичные, другие – ионные, незавершенные, динамические. Ионную сущность мы, люди, еще называем Душой. (Короткий смешок.) Устройство, которое я сейчас покажу вам, называется Ионный глаз. Оно способно измерять и представлять в виде зрительного образа Ионную структуру любой Динамической сущности. Путем многовековых экспериментов окципутяне научились понимать значения этих Ионных рисунков. Эти знания также находятся в моем распоряжении. Я использовал Ионный глаз, чтобы концептуализировать не кого иного, как самого Взлетающего Орла.

Гримус сдернул покрывало. Ионный глаз представлял собой простую черную коробку. На ее передней грани имелось несколько рядов крошечных стеклянных окошек.

– Встаньте сюда, пожалуйста.

Взлетающий Орел встал перед коробкой, и в маленьких окошках на ее стенке немедленно появился свет, но не во всех, а только в некоторых, так что огоньки составили сложный узор.

– Ваш Ионный рисунок, – заговорил Гримус, – самый разрушительный из всех, когда-либо виденных мной. Допуская в жизнь суеверия, можно было бы сказать, что именно эту сущность увидела на вашей ладони миссис Крамм и что именно из-за этой сущности вас отвергли соплеменники, а на острове Каф вас постигло столько несчастий. Но эта же сущность сделала вас в высшей степени подходящим для меня Ангелом Смерти. Кстати, ваша сестра обладает очень схожим рисунком. Но ее рисунок выражен гораздо слабее вашего.

Гримус перешел к паре постаментов, стоящих в конце комнаты близко друг к другу. Он снял покрывало с одного из них.

Взлетающий Орел увидел перед собой Водяной кристалл.

– Вижу, что вы узнали его, – удовлетворенно произнес Гримус. – Дневник Вергилия. Хорошо, очень хорошо. Именно благодаря этому Кристаллу я нашел вас и исследовал с помощью Ионного глаза, а потом следил за вашими перемещениями. Однако сосед этого Кристалла едва ли не интереснее. О нем в дневнике Вергилия не сказано ни слова, поскольку его приобретение я держал в тайне. Это Кристалл потенциальностей. С его помощью я исследовал множество потенциальных отрезков настоящего и будущего и отмечал и там и тут ключевые моменты, временные перекрестки, которые могут направить нас вдоль той или иной силовой линии. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Взлетающий Орел потряс головой – не может быть, – не сводя глаз со второго кристаллического шара, с которого Гримус только что сдернул покрывало. Этот шар был заполнен не водой, а чем-то вроде дыма.

– Боюсь, взгляд нам всегда застилает легкая дымка, – произнес Гримус. – Но… вы ведь ничего пока не понимаете. Тогда давайте я напомню вам случаи, которые вы точно не забыли. В совсем недавнем прошлом вы, например, дважды оказывались на временных перекрестках. Вас прибило к острову волнами, но этого не случилось бы и вы бы наверняка утонули, если бы я не концептуализировал вокруг вас специальный защитный барьер. Естественно, я позволил некоторому количеству воды проникнуть в ваш организм – для правдоподобия. А вот второй перекресток: в присутствии графини Черкасовой вы бессознательно произнесли имя Эльфрина. Уверен, что вы осознали, как этот короткий миг изменил ход вашей жизни. Надо признаться, вы сами предоставляли в мое распоряжение чрезвычайно легкие рычаги управления, хотя я все равно нашел бы способ добиться того, чтобы вы сделали по-моему… Но, как бы там ни было, теперь вы понимаете, что я имею в виду под временными перекрестками. Я уже очень давно вел вас – и многих других – по правильному пути. Именно это я имел в виду, когда говорил, что создал вас. Я сотворил Идеальное измерение, в котором все идет по плану.

Вы можете сказать: это не так. Я не предвидел предательства Николаса Деггла. Однако и на это у меня есть ответ: одно из главнейших достоинств хорошо сформированной Концепции – ее гибкость. Любую неприятность можно обратить себе на пользу. Так, изгнание Деггла превратилось в наилучший способ заманить вас в расставленные сети. Так, благодаря ненависти ко мне обитателей К. я добился от них нужной реакции на ваше появление. (Хотя, не позволяя им прикоснуться к Розе, я бы в любом случае вызвал эту ненависть.)

– Вы оставили Розу только для себя, – отозвался Взлетающий Орел.

– Само собой, – согласился Гримус. – Роза не имела никакого отношения к тому, что они изъявили желание поселиться на острове. Их выбором было бессмертие, а не исследование. Роза была моей.

– И Вергилия, – добавил Взлетающий Орел, но Гримус пропустил его слова мимо ушей.

– Таково мое Идеальное измерение, – продолжил он. – В другом потенциальном измерении вы так и не добрались до острова. В третьем я не нашел Каменную розу. В остальных измерениях я живу вечно пленником собственных идей. Однако в этом измерении все должно быть так, как я задумал.

Гримус взмахивал руками почти лихорадочно, голос снова стал громким и пронзительным.

– А что если бы я не смог перебороть Лихорадку измерений? – спросил Взлетающий Орел.

– Этого не могло случиться, – ответил Гримус. – Ваши Ионы слишком сильны. Напомню, какое средство вы использовали, чтобы одолеть своих чудовищ: Хаос. Оружие истинного разрушителя. Ваше подсознание отлично знало, как ему вести себя.

– Но риск все же был, – заметил Взлетающий Орел.

– Чушь, – замахал руками Гримус. – За вами следили и готовы были вам помочь Вергилий Джонс, ашквак Коакс, да и я, наконец. Хотя вы и сами, нельзя отрицать, прекрасно себя показали.

Смотря в это ласково улыбающееся лицо, так похожее на его собственное и в то же время такое чужое, Взлетающий Орел почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Или, лучше сказать, многое встало на свои места. Он вспомнил о давнишней, полузабытой встрече с человеком, выбиравшим себе подходящий голос. И вдруг в присутствии главного дирижера всей своей жизни сам нашел такой голос для себя.

– Прекрасно себя показал, – повторил он с тихой яростью. – Марионеткой в ваших руках, вот кем я был, это вы хотели сказать? Каменная роза погубила вашу душу, Гримус; знание, полученное от Розы, извратило вас, вы иссушены жаждой власти так же сильно, как истерзаны и изуродованы жизни людей, которых вы перенесли сюда. Для вас это всего лишь игра, не правда ли, интересная игра? Бесконечное множество континуумов, возможных путей развития настоящего и будущего, свободная манипуляция временем, которое вы гнули так и эдак. Вы придумали себе на потеху настоящий зверинец. Да, вы создали меня, я должен это признать. Да, вы сумели доставить меня сюда в нужном вам состоянии для осуществления задуманной безумной цели. Но вы так отдалились от страданий и мук порожденного вами мира, что даже смерть считаете чем-то вроде академического упражнения. Вы планируете свою смерть, словно идеальную шахматную партию. Но финал этой партии каким-то образом – каким, вы пока еще не объяснили – все-таки зависит от меня, Гримус. Все сводится к моему выбору, и я готов сказать вам прямо сейчас: я не собираюсь играть в ваши игры. Вергилий просил меня уничтожить Каменную розу. Теперь я уверен, что он был прав. Роза разбила столько судеб. Уничтожила столько возможностей для счастья. Во время своей Лихорадки я говорил это богине аксона и теперь повторяю вам: «Если смогу, я уничтожу вас».

Гримус захлопал в ладоши.

– Ах, пылкая Смерть! – проговорил он. – Хорошо, очень хорошо!

Взлетающий Орел собрал все свои силы… зачем?.. никакого плана он придумать не мог, разум его был пуст. Сжимая магический посох в руках, он беспомощно стоял перед смеющимся Гримусом.

– Я уничтожу вас, – повторил он, – но не так, как вам хочется. Я не стану вашим наследником.

– Думаю, – сказал наконец Гримус, – пришло время рассказать вам о том, какой должна стать моя смерть, ведь это мой план для вас. Но прежде мне хочется развеять некоторые заблуждения, которые вы, по всей видимости, разделяете. Прошу вас, идите за мной.

С этими словами Гримус пошел к двери, ведущей в комнату Каф – пустое помещение с буквой Каф на стене. Взлетающий Орел двинулся следом, не видя причин отказываться. Гримус все еще был нужен ему, нужен для того, чтобы отыскать Розу.

– Вы сказали, что я отдалился от своего творения. Эта комната докажет вам, что это не так. Кто, по вашему мнению, заботится о К.? Почему, как вы думаете, эти ветхие домишки до сих пор не развалились? И почему, ответьте, почва, которую возделывают уже несколько веков, до сих пор не истощилась? Откуда у мистера Грибба всегда бралась в избытке бумага для заметок и где изготавливались металлические дверные петли? Все дело в том, Взлетающий Орел, что Концептуальное измерение вроде острова Каф для нормального существования нуждается в постоянном присмотре и Реконцептуализации через строго установленные интервалы времени. Если я теперь умру, не оставив преемника, остров погибнет. Вы должны занять мое место.

– Вы сказали, что эта комната докажет вашу правоту, – напомнил Взлетающий Орел.

– Да, да, – отозвался Гримус, начиная раздражаться. – Так, чудесно. Подумайте о любом месте на острове. Абсолютно любом.

– Просто подумать о нем? – переспросил Взлетающий Орел, гадая, что будет дальше.

– Да. Но думайте изо всех сил.

В голове у Взлетающего Орла сам собой всплыл образ хижины Долорес О'Тул. Интересно, что с ней стало…

Внезапно они оказались прямо там. В хижине. Она появилась в комнате Каф, прямо посреди Гримус-дома. Пазл был на месте. Котелок с кореньевым чаем – на месте. Кресло-качалка – на месте.

В кресле-качалке сидел Николас Деггл.

– Он не видит нас, – подсказал Гримус.

– Как вы это делаете? – спросил Взлетающий Орел, чей голос снова дрожал от волнения.

– Путем особой настройки Розы. Я пользуюсь этим способом, когда мне надоедает следить за островом с помощью Водяного кристалла. Согласитесь, так можно заметить гораздо больше деталей. Кстати, Долорес О'Тул умерла.

Изображение хижины медленно растаяло. Они снова стояли в пустой комнате.

– Видите? – сказал Гримус. – Я не потерял связь с реальностью.

«Нет, – подумал Взлетающий Орел. – Ты просто сделал жизнь всех остальных такой же призрачной, как твоя собственная. Обитатели острова для тебя лишь вымысел, иллюзия, которую вызывают к жизни Концептуализация и Роза. Человеческие переживания больше тебя не трогают, судьба людей тебе безразлична».

Вслух же он сказал:

– Я думаю иначе.

Гримус повернулся и своей птичьей походкой направился к выходу из комнаты.

– Сейчас начнется третья часть Танца, – объявил он. – Пришло время объяснить вам, как я хочу умереть.

И снова Взлетающий Орел сидел в кресле-качалке. И снова Гримус описывал вокруг него круги.

– Гримус, – сказал Взлетающий Орел, – у меня несколько вопросов.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Почему вас не затрагивает действие Эффекта?

– Отличный вопрос, – похвалил Гримус и замолчал. Казалось, он напряженно обдумывает ответ.

– Когда-то давно, во время войны, я был в плену, – наконец заговорил он. – И каждый день боялся, что меня убьют. Такая была война. Меня вместе с кучей других пленных сажали в грузовики, отвозили на место казни и завязывали глаза. Мы слышали, как приходили солдаты, как офицер приказывал целиться… но выстрелы не раздавались. О, это была изощренная пытка. Иногда, чтобы поддерживать в нас страх, они действительно кого-то расстреливали. Но удовольствие им доставляла именно пытка. Некоторые умирали от сердечного приступа. Я выжил. И узнал о себе две вещи: во-первых, живо мое тело или нет – это для меня в высшей степени вневажно. А во-вторых, в будущем я хотел бы сам устраивать свою жизнь. В точности так, как пожелаю.

«И поэтому ты построил свою тюрьму», – подумал Взлетающий Орел.

– Вневажно? – вслух переспросил он.

– Когда что-то не может считаться ни важным, ни неважным, – ответил Гримус, – когда само понятие важности перестает иметь какое-либо значение, человек постигает суть «вневажности». Вот почему мои Внутренние измерения не в силах причинить мне вреда: гибкость моего разума не имеет предела, я способен поверить во что угодно, принять любой ужас, готов согласиться с самой страшной правдой о себе. У меня от себя нет секретов. С моими Внутренними измерениями я мирно уживаюсь. Они спокойно существуют внутри моего сознания. Вы понимаете меня?

– Да, – ответил Взлетающий Орел, – понимаю.

– Давайте дальше, – предложил Гримус. – Моя Смерть должна знать обо мне все.

– Хорошо. Еще один вопрос. (Провалы во времени я приберегу для более подходящего момента. Обязательно будет более подходящий момент, – сказал он себе.)

– Все люди, живущие на острове, – продолжил он, – более или менее современники. Я выпил Эликсир примерно в то же время. Как, впрочем, и вы. Почему?

– Вы очень наблюдательны, – улыбнулся Гримус. – На то имелось несколько причин. Для начала скажу, что мне не нужны были неразрешимые социальные проблемы, непременные при совместном проживании, например, неандертальцев и астронавтов. Во-вторых, я считаю свою эпоху гораздо более интересной и насыщенной, чем любой момент в прошлом или будущем. И наконец, оказалось, что перенести на остров людей из параллельных измерений будет проще, если установить единое время. Не нужно долго возиться с настройками. Вы не хотите задать еще вопросы?

– Да, – сказал Взлетающий Орел, вспоминая.

Гримус осуждающе прищелкнул языком и сказал:

– Какая умственная небрежность.

– Эффект коренным образом изменил ход вашего Эксперимента. Не считаете ли вы из-за этого, что он закончился полным провалом?

Взлетающий Орел старался говорить ровно и отстраненно.

– Вовсе нет, – ответил Гримус. – Хороший вопрос. Вовсе нет. Ох, какие же хорошие вопросы вы задаете. (И снова едва заметное ощущение того, что нечто задело его за живое.) Эффект изменил лишь природу эксперимента. И помог создать необходимое отчуждение. Важно, чтобы в К. меня ненавидели. Важно для моей Смерти, я уже говорил вам. Моей Смерти.

– Ладно, – сказал Взлетающий Орел, не видя альтернативы.

– Расскажите мне о ней.

– Все очень просто, – начал Гримус. – Я провел с Птицепес много сеансов глубокого гипноза. Получив определенную команду, она перенесется в дом Лив. А я, само собой, открою Врата. Птицепес будет поручено рассказать Лив о том, как она меня ненавидит. Для достижения необходимого правдоподобия я в течение нескольких веков подвергал ее унижениям, поэтому ей не составит труда подчиниться постгипнотическому внушению. Лив ненавидит меня уже давней ненавистью (которую я, могу добавить, тщательно взращивал), к тому же ее рану растравил ваш недавний визит. Теперь, когда она вышла из транса, ей, очевидно, понятно, что план ее фактически провалился – я имею в виду ее сексуальную месть. Так что она очень зла и согласится с любым предложением, лишь бы уязвить меня. На это указывают силовые линии. Я специально проверил их при помощи Кристалла потенциальностей. Как вы понимаете, свобода воли – это иллюзия. Люди ведут себя в соответствии с силовыми линиями вариантов своего потенциального будущего.

Но продолжаю. Лив и Птицепес спустятся в город за подкреплением, поскольку, все еще во власти благоговейного страха, сами поднять на меня руку не посмеют. И снова ваши неудачи в К. придутся как нельзя более кстати: нелюбовь горожан ко мне достигла сейчас наивысшей точки. И тут наконец на сцену выходят мои убийцы. Поразительное трио. Первым идет Фланн О'Тул. Он не сможет преодолеть искушения и с готовностью сыграет роль Наполеона, возглавив армию захватчиков. Вторым будет, я уверен, Пекенпо. Для него расправиться со мной – значит отомстить за смерть друга, а кроме того, вернуться к охоте, преисполнившись азартом погони. Последний участник трио пока не представляется мне такой определенной фигурой, как два первых. Возможно, к веселому отряду присоединится мистер Мунши. Он убедит себя, что речь идет о борьбе за освобождение острова от тирании. Наверное, так и будет. Кроме того, он ведь увлечен Ириной Черкасовой, хотя и боится себе в этом признаться. Трио поднимется на гору и пройдет через Врата, которые я оставлю открытыми. Уверен, что вы уже заметили, какие у Фланна О'Тула могучие руки.

«Руки душителя», – вспомнил Взлетающий Орел.

– Ключевая фигура будущего представления, – так же спокойно продолжил Гримус, – конечно, Лив. Именно ее страсть поведет их вперед. Птицепес это не по плечу: она призрак Гримуса. Сами они тоже не способны на такое, поскольку страх их велик. Так что подтолкнет их Лив. Благодаря вам. Ангелу Смерти. Это вы подготовили гору Каф к тому, чтобы она обрушилась на Симурга. За это я открою вам свои тайны и сделаю ее новым хозяином.

– Вы в самом деле хотите стать жертвой разгневанной толпы? – потрясенно спросил Взлетающий Орел.

– Хочу, – ответил Гримус с безумной простотой. – Свою Смерть я обдумывал годами. Такой конец устраивает меня во всех смыслах – и в психологическом, и в символическом. Любой период стабильности содержит семена своего крушения. Однако вслед за катаклизмом приходит новый порядок, очень похожий на предыдущий. В этом есть высшая красота. И истина.

Гримус пробежал через комнату и дернул за шнурок звонка. Была уже поздняя ночь, но все равно не прошло и минуты, как к ним явилась запыхавшаяся Птицепес. И снова при виде того, какому унижению подвергается его единокровная сестра, Взлетающий Орел почувствовал бессильную ярость. «Хотя, возможно, – подумал он, – я тоже пойман в ловушку». Он попытался прогнать эту мысль, но она не хотела уходить.

– Птицепес, – сказал Гримус.

– Да.

– Это мой последний приказ тебе.

– Да, – вздрогнув, снова отозвалась Птицепес.

– Приказ последний, – четко выговаривая слова, произнес Гримус.

Птицепес повернулась и направилась к двери. Взлетающий Орел бросился следом и схватил сестру за плечи.

– Остановись, – крикнул он ей в лицо. – Попробуй бороться с этим наваждением. Скажи «нет».

– Мне нужно идти, – тихо ответила Птицепес. – Я хочу, чтобы его убили.

Под счастливый смех Гримуса Взлетающий Орел отпустил плечи сестры. Птицепес вышла в холл и закрыла за собой потайную дверь.

Ярость – вот все, что осталось у Взлетающего Орла.

– Гримус, – сказал он, – если вы сейчас же не покажете мне Каменную розу, то я сам с радостью придушу вас за то, что вы сделали с моей сестрой. Придушу прямо сейчас, на месте, прежде чем пробьет час вашей так тщательно планируемой смерти. И это будет самая жалкая и ничтожная кончина.

– Ничего себе, – ответил Гримус. – Вот это вы разозлились. А я как раз собирался вести вас к Розе. Мне нужно перенастроить ее, чтобы открыть Врата.

Гримус повернулся и спокойно направился в угол комнаты, тот, что располагался ближе всего к центру дома.

Быстрым движением он распахнул вторую потайную дверь. Внутри, в самом сердце дома, и находилась Каменная роза.

Стало ясно, отчего у дома такие безумные очертания. Лабиринт его комнат настолько сбивал с толку, что тайная комната оставалась совершенно незамеченной. Взлетающий Орел, уже несколько раз с момента своего прибытия пытавшийся мысленно нарисовать себе устройство дома, и не догадывался о ее существовании.

– Входите же, – позвал его Гримус. – Начинается последняя часть Танца смерти и мудрости.

Каменная роза на самом деле вовсе не походила на цветок. Наблюдая за тем, как в маленькой потайной комнатке Гримус настраивает лежащую в гробу Розу, Взлетающий Орел начал многое понимать.

Вокруг центрального стержня Розы, ее стебля, имелось несколько тонких звездообразных каменных пластин. Всего Взлетающий Орел насчитал их семь. У двух верхних было по четыре острия, у следующего – восемь, затем – шестнадцать, и так далее. Каждая пластина могла вращаться относительно стебля независимо от других. Настройка Розы, по всей видимости, заключалась в выстраивании этих пластин в необходимое положение друг относительно друга. Именно этим сейчас и занимался Гримус. Примерно на середине стебля, на удобной для руки высоте, располагалось специальное утолщение.

– В некоторых других измерениях, – сообщил Гримус, – Предмет выглядит совершенно иначе. Его форма устанавливается в соответствии с возможностями доминирующего вида. Розу можно настраивать для различных вариантов искривления пространства, Путешествий в параллельные измерения и так далее.

– Только не думайте, Гримус, что вам удалось убедить меня, – отозвался Взлетающий Орел. – Я намерен уничтожить эту штуку. Вы не можете ее контролировать. Это она контролирует вас. И потом, происходят провалы во времени. Роза повреждена, Гримус. Она опасна. Поэтому опасны и вы.

Глаза Гримуса на мгновение блеснули, но потом снова потускнели.

– Прошу вас, подождите, – заговорил он тоном, в котором впервые звучала мольба. – Я хочу показать вам еще одно мое открытие. Если и оно окажется не в силах убедить вас в огромной ценности Розы, в необходимости сохранять и оберегать ее после того, как меня не станет, то я позволю вам сделать с ней все, что вы захотите. Но сначала еще один прибор.

Взлетающий Орел не мог отказать. Его ведь просили о такой малости. Теперь, когда он знал, где находится Роза, Гримус не мог его остановить. Кроме того, Взлетающий Орел был вооружен. Не только луком со стрелами, но и другим, гораздо более мощным оружием – чувством долга. Перед Вергилием. Перед самим собой, перед своим разрушительным прошлым. На этот раз его Ионы послужат благому делу: уж коль скоро он разрушитель, то пусть хотя бы разрушает опасные вещи.

Гримус переместился в дальний, темный угол потайной комнаты. Там он снял покрывало с маленького предмета, покоившегося, как и прочие артефакты Гримуса, на специальном пьедестале. Это оказался прозрачный шар с ручками по бокам. Гримус взял шар за одну из ручек, и внутри того немедленно зажегся свет.

– Я предвидел, – сказал он, – те трудности, с которыми мне придется столкнуться, разъясняя вам мою точку зрения. Для облегчения процесса взаимопонимания я концептуализировал этот Субсуматор. Если вы возьметесь за вторую его ручку, мы с вами сможем общаться телепатически. Через этот шар. Вы согласны?

Взлетающий Орел секунду помедлил в нерешительности.

– Что, испугались? – спросил Гримус своим певучим детским голоском.

– Нет, – отозвался Взлетающий Орел.

Он мог выдержать все, что мог выдержать Гримус, этот старый ребенок. Взлетающему Орлу уже приходилось доказывать силу своей воли, и не раз.

Он положил магический посох на край гроба и шагнул к Гримусу. Потом, сделав глубокий вдох, ухватился за ручку – как он там назывался? – Субсуматора.

Последнее, что он запомнил, еще будучи Взлетающим Орлом, – это пронзительный и очень довольный голос Гримуса, крикнувшего ему следующее:

– Матушка всегда говорила мне: чтобы заставить человека принять новую идею, его нужно обмануть!

(Я был Взлетающим Орлом.)

(Я был Гримусом.)

Я. Я сам. Я и, отдельно, он. Я и он вместе внутри сияющей чаши. Да, примерно так и было. Я и он перетекаем из своих оболочек внутрь сияющей чаши. Тихо, не спеша. Ты поглощаешь меня, я поглощаю тебя. Смешение, соединение. Станем же едины. Сольемся вместе. Я это ты это я. Такими были его мысли.

Да, примерно так и было. Похоже на печать. Да, на печать. Нажим, и его мысли отпечатались поверх моих, под моими, в моих и среди моих. Его мысли – мои. Мои – его. Нет ничего легче поглощения. Оно легкое, как полет стрижа. Двое вместе, два стрижа, и тут же один наполовину-орел-наполовину-он, а другой – наполовину-он-наполовину-орел. Да, примерно так и было. Мы были одним целым внутри сияющей чаши, но двумя людьми здесь, во плоти. Да.

Мой сын. Сознание Гримуса устремилось ко мне. Ты мой сын, я даю тебе свою жизнь. Я стал тобой, я стал тобой, ты мной. Сознание Гримуса неслось сквозь меня. Монах в оранжевом одеянии излился в меня в мыслительном оргазме. Полукровка, полусемит, военнопленный со всеми своими противоречиями, в котором вневажность личности сосуществует с абсолютной необходимостью передать кому-нибудь эту личность, необходимостью жестокой, неотвратимой, сознание Гримуса неслось сквозь меня. Его «я» влетело внутрь, подгоняя себя мощными ударами крыльев. Сын мой, сын мой, я взрастил тебя так, как только может сделать это отец, навечно приговоренный к бесплодию.

Свет внутри прозрачного шара погас; передача состоялась. Я отпустил его ручку – мое тело снова принадлежало мне, и я мог им управлять. Он тоже разжал свои пальцы. Шар упал.

И разбился вдребезги о каменный пол.

– Теперь, – произнес он, – мы с тобой одно и то же. Теперь ты меня понимаешь.

Он безумен? Но что такое безумие? Было бы просто назвать его безумцем, но теперь он внутри моей головы, и все его мотивы мне понятны. И это такие мотивы, которые трудно выразить словами. Наводящий ужас лагерь для военнопленных, где растоптали его человеческое достоинство и веру в человечество; затем бегство от мира, превратившегося в кошмар, прочь – к книгам, философии и мифам, постепенно ставшим для него единственными друзьями и товарищами; монах, находящий красоту в легендах и птицах. Потом появилась Роза – а с нею возможность управлять миром, жизнью и смертью в нем по собственному усмотрению, и поскольку никакого уважения к своему виду он не испытывал, он мог спокойно делать с людьми все что угодно. Он столько от них натерпелся. Вот к птицам он был добр. Он собрал их вокруг себя и с их помощью оживил любимую сказку, свой орнитологический миф. Он безумен? Но что такое безумие? Для него идеи стали единственным оправданием существования, и как только в его распоряжении оказался способ претворять эти идеи в жизнь, его было уже не остановить. Знание развращает; абсолютное знание развращает абсолютно. Да, он был безумен. Но теперь он во мне, и я понимаю его.

Но все еще есть я. Я, которое находится внутри меня и которое не он.

Мы ведем войну за Розу.

– Вот, взгляни, – сказал Гримус. (Я был в нем, и он был во мне. Субсуматор работает в обоих направлениях.)

Он поднял небольшое зеркальце на уровень груди так, чтобы я мог увидеть в нем свое отражение.

Мои волосы поседели. Мое лицо стало его лицом, точной копией, на моих плечах сидела его голова.

Я был Взлетающим Орлом.

Была и вторая потайная дверь – она вела в комнату, где спала Мидия. Крошечная каморка Розы, расположенная в самом центре дома, соседствовала почти со всеми его комнатами. Гримус (частично ставший теперь Взлетающим Орлом) за руку привел Мидию к гробу с Розой, у которого стоял я.

– Оставайтесь здесь, – сказал он. – Заботьтесь друг о друге. Они уже скоро будут здесь. Но об этой комнате не знает даже Птицепес.

На его лице был страх. Я узнал этот страх – он был моим. Это я внутри Гримуса боялся приближения смерти.

– Теперь ты не причинишь вреда Розе, – сказал он. – Мы с тобой одно целое.

И он ушел.

– Что он сделал с тобой? – шепотом спросила Мидия. – Ты стал другим.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я взял ее за руку. Мидия не изменилась – и на том спасибо. Единственная точка постоянства в этой преображенной вселенной.

Роза. Тот он, что был теперь во мне, обладал собственной волей и заставлял меня подчиниться своим желаниям. Мое я во мне было ослаблено, оно еще не опомнилось от пребывания в Субсуматоре. Я долго-долго смотрел на Розу. Взгляд мой был устремлен к утолщению посередине стебля, руки неодолимо тянулись туда, как железо к магниту. Хотя, возможно, это он во мне так стремился ухватиться за Розу.

Внезапно я сделал это. Схватил Розу за это утолщение. Оно удобно легло мне в руку. Потом я закричал, и Мидия тоже закричала. Я закричал от боли. Мидия закричала, потому что я бесследно исчез из комнаты.

Я отправился в Путешествие.

Первое перемещение во Внешние измерения всегда сопровождает боль. Вселенная вдруг распадается, и на долю секунды ты становишься крохотным сгустком энергии, скользящим по поверхности моря немыслимо огромных сил. И это сокрушительное, мучительное ощущение. Потом – столь же неожиданно – вселенная собирается воедино.

Создавая Предметы, связывающие бесконечное множество Существующих и Потенциальных измерений, ашкваки всегда включали в них особый элемент, луч которого был постоянно направлен на их планету, Язлем. На Каменной розе такую функцию выполняло утолщение на стебле.

Я был там, на Язлеме, под звездой Целнос, на самом краю галактики Тучный Мельп, в ашкваковой Левсеянне. Я сидел на широком плоском камне, окруженный небольшим пузырем воздуха. Меня изучали.

Снаружи над моей головой чернело небо с желтым солнцем, вокруг стояло несколько каменных монолитов.

– Они похожи на квакш, – подумал я. – На гигантских каменных квакш. (Я-я подумал так, а не я-Гримус. Я-Гримус копил силы для заключительной схватки за Розу.)

– Это Гримус? – возникла в моей голове посторонняя, не оформленная в слова мысль. Вслед за ней появилась другая, более глубокая, более мудрая мыслеформа: – Да… нет… ах, все понятно.

Меня как будто раздели догола. Мой разум был просканирован.

– Где вы? – закричал я, и я-Гримус внутри меня объяснил, что все эти монолиты вокруг – гигантские, комковатые, окруженные все как один прозрачной дымкой, – самая высокоразвитая форма жизни во всех галактиках и что вторая мыслеформа, появившаяся в моей голове, принадлежала величайшему мыслителю, самому Абажу.

– Кажется, что Не-Гримус в нем имеет не слишком значительную силу, – появилась третья мыслеформа.

– Хорошо. – Это снова был Абаж. – Послушайте, – подумал он мне, чуть громче, чем было нужно, словно человек, пытающийся что-то втолковать бестолковому иностранцу. – Мы – ашкваки.

Вслед за этим последовала быстрая смена мыслеформ, из которой я узнал, как развивалась раса ашкваков и возникли Предметы.

– Нас беспокоят две проблемы, – подумал Абаж. – Первая связана с ашкваком Коаксом, который без всякой на то необходимости обосновался в вашем Немезирии. Если вы повстречаете Коакса, очень прошу вас передать ему, что после его Плохого упорядочения путь на Язлем ему закрыт. Появляться здесь ему категорически запрещено. Коаксу придется окончить свои дни в вашей Немезирии.

– Ах, – подумал я.

– В этой связи возникает вторая проблема, – продолжил Абаж. – Мы, ашкваки, крайне встревожены тем, что Гримус применяет Розу не по назначению. Она не была создана для того, чтобы с ее помощью перемещались внутри одного Немезирия. И это не волшебная коробка для производства пищи. Использование Розы для получения (Абаж несколько мгновений подыскивал нужную мыслеформу) пакетика кофе – коренное нарушение техники Концептуализации.

Но более всего нас волнует тот Субнемезирий, который Гримус создал на вершине горы. Субнемезирии концептуально неустойчивы. Любое место либо является частью какого-либо Немезирия, либо нет. Концептуализация места, которое и является частью Немезирия, и скрыто от него, может привести к дезинтеграции Предмета. Нам хотелось бы, чтобы существование этой нелепой Концепции было немедленно прекращено. Это все, что мы хотели сообщить вам. Можете возвращаться.

Я чувствовал, как я-Гримус во мне дрожит от ярости: упрек Абажа ему не понравился. Затем я сообразил, что имею отличную возможность задать вопросы, ответить на которые лучше, чем ашкваки, никто не сможет.

– Абаж, – подумал я.

– Да? – Короткая мыслеформа была полна сдержанного раздражения великого ума, отвлеченного от своей работы.

– Провалы во времени, которые происходят в нашем Измерении, – это результат повреждения Розы?

– Нам это неизвестно, – пришел ответ. – Ваш Предмет – единственный, который был поврежден, и только в вашем Немезирии отмечены провалы. Возможно, здесь существует причинно-следственная связь. Возможно, такой связи нет. Возможно также, это должно вас беспокоить. Но возможно и другое. Мы не можем знать всё, вы должны это понять.

– Еще один вопрос, – сказал я.

Воздух в моем пузыре иссякал. Мне следовало поторопиться с возвращением.

– Слушаю.

– Можно ли Концептуализировать измерение… Немезирие… в котором вообще не будет Предмета?

Наступило продолжительное молчание, во время которого до меня доносилось эхо энергичной дискуссии между собравшимися ашкваками.

– Трудно что-либо утверждать наверняка, – наконец сказал Абаж. – Для нас, ашкваков, ответ здесь один: «Нет», поскольку само существование такого Немезирия относительно нас было бы функцией Предмета. Однако для обитателей Немезирия… – Фразу завершило мысленное пожатие плечами.

– Прощайте, – сказал заместитель Абажа.

Я обратился к памяти я-Гримуса и отыскал там способ возвращения к Розе. Через мгновение я снова стоял в потайной комнате дома Гримуса.

Мидия сразу успокоилась!

Красный от виски Фланн О'Тул в наполеоновской треуголке, заложив правую руку за борт своего застегнутого на все пуговицы пальто, поднимался по ступеням каменной лестницы. Рядом с ним широко шагал Одноколейный Пекенпо, укутанный в медвежью шубу, в низко надвинутой на глаза шапке из енота, с перекинутым через плечо мотком веревки и ружьем в руке. Позади них с горящими глазами торопился П. С. Мунши, небритый клерк. Разношерстное трио немезид приближалось к своей цели.

Гримус стоял в тени великого ясеня рядом с домом, пестрый головной убор развевался на легком ветру. На плечах у Гримуса, на траве вокруг него, на раскидистых и просторных ветвях дерева сидели птицы – они следили за каждым движением своего хозяина. Его руки слегка дрожали, в остальном же он был совершенно неподвижен.

Вскоре он и трое пришельцев из города увидели друг друга. И он, и они знали, что должно произойти.

И тогда Гримус заговорил:

– Я узнал все, что хотел узнать.

Я стал всем, чем хотел стать.

Я достиг предела.

Я все подготовил заранее. Время пришло.

Но в его высоком, пронзительном голосе звучало волнение Взлетающего Орла, второе «я» внутри Гримуса протестовало. Оно не выбирало эту смерть.

– Где вы держите вашу машину, мистер Гримус? – спросил Фланн О'Тул. – Вы скрывали ее даже от вашей служанки, так она сказала, и мы знаем, что она не лжет. Но от нас вам ничего не утаить.

Гримус ничего не сказал.

– Одноколейный, – сказал тогда О'Тул, – попытайся убедить этого джентльмена быть с нами поразговорчивей.

Через несколько минут, когда нос Гримуса был сломан, глаза заплыли, на теле появилось с десяток кровоподтеков, но губы все равно оставались крепко сжатыми, О'Тул произнес:

– Не нужно убивать его, дружище. Пока еще рано.

Пекенпо послушно отпустил Гримуса. Тот покачнулся, но устоял на ногах – по его разбитому лицу текла кровь. На дереве громко кричали птицы.

– Обыщите дом, – приказал Фланн О'Тул.

Одноколейный Пекенпо и П. С. Мунши проникли в Гримус-дом, но ничего там не нашли. Однако они переломали и перебили все, что встретили на своем пути; и, когда они снова появились на пороге, внутри дома у постаментов остались лежать груды осколков, останки драгоценной коллекции Гримуса – жизненного пути Путешественника по измерениям. Оба Кристалла были разбиты. Ионный глаз – сброшен на пол и растоптан.

Как только Пекенпо и Мунши снова окутал туманный рассвет, оба почувствовали, что свистящий вой в их головах прекратился. Внезапно, без всякого предупреждения. Только что вой был – и разом стих.

Фланн О'Тул рассматривал Гримуса; он увидел, как вытянулось его лицо, как в потемневших глазах мелькнул ужас, как сквозь боль проступила неимоверная усталость. О'Тул увидел все это и улыбнулся.

– Значит, вы все-таки нашли ее, – сказал он Пекенпо.

– Мы кучу всего нашли, – отозвался Пекенпо. – Ломали все, что попадалось под руку. Понятия не имею, что это были за вещи.

– Да-да, вы нашли ее, – кивнул О'Тул, – мистер Гримус только что мне это подтвердил.

Гримус по-прежнему хранил молчание.

– Но это еще не всё, – загрохотал Пекенпо. – Мне нужен Взлетающий Орел. Где он?

Гримус ничего не сказал.

Фланн О'Тул шагнул к избитому хозяину дома, обхватил руками его шею и надавил большими пальцами.

– Ну же, мистер Гримус, – сказал он. – Вы нам сейчас это расскажете, верно?

– Я изгнал его с острова, – ответил Гримус. – Здесь его больше нет.

– Без дураков, да? – спросил О'Тул.

– Думаю, он не врет, – рыкнул Пекенпо. – В доме никого нет. Снаружи тоже. Этот Взлетающий Орел – счастливчик.

Мистер Мунши подал голос – в первый раз:

– Чего мы ждем?

Фланн О'Тул взглянул на него с насмешливой улыбкой.

– Мистер Мунши очень торопится, – объяснил он Гримусу извиняющимся тоном. – И раз уж наша задача выполнена, незачем оттягивать развязку. Буду очень благодарен вам, мистер Гримус, если вы встанете там.

Он подвел его под самый толстый сук ясеня.

– Мне незачем дальше жить, – сказал Гримус. – Все идет так, как я задумал.

О'Тул улыбнулся.

– Тем лучше, – заметил он. – Спасибо, что помогаете нам.

На лице Гримуса капли холодного пота смешивались с дорожками подсыхающей крови.

– Что такое, мистер Гримус? – удивился Фланн О'Тул. – Кажется, вы боитесь?

– Не я, – ответил Гримус. – Он.

– Вы видели где-нибудь в доме огонь? – спросил Фланн О'Тул.

– Я видел, – отозвался Пекенпо. – В холле горит лампа.

– Хорошо, – сказал О'Тул.

Троица убийц начала спускаться по каменным ступенькам обратно к городу, а за их спинами ярко горел великий ясень, и тело человека, нелепо маленькое на фоне ствола, к которому оно было привязано, чернело и обугливалось в языках пламени. Внезапно, когда огонь лизнул веревку, державшую тело, оно упало и осталось лежать под все сильнее разгорающимся пожаром. В потоках искр и дыма сверху на тело и рядом с ним стали падать ветви, образуя пылающую гробницу. Вокруг столба дыма с неумолчным клекотом все кружили и кружили огромным черным облаком птицы, то бросаясь вниз, то снова торопясь прочь от жара пламени в небо, – они выкрикивали эпитафию своему умершему хозяину.

Врат больше не существовало. Остров Каф снова стал цельным местом. Ступени вели вниз, к домику Лив, твердому, осязаемому. С исчезновением в головах свистящего воя пришел конец и Субизмерению. Все призраки исчезли.

Привалившаяся к подножью лестницы Птицепес напряглась, когда трое мужчин поравнялись с ней. Но они прошли мимо, не сказав ни слова.

Из своего маленького черного дома навстречу троице вышла женщина в черном одеянии, о чем-то коротко переговорила с ними, потом повернулась и посмотрела туда, куда указал рукой О'Тул – на столб дыма, поднимающийся над вершиной горы. Потом женщина быстро кивнула и скрылась в доме. Убийцы продолжили спуск к городу.

Мгновение спустя Лив Силвэн Джонс снова показалась на пороге. В правой руке она держала нож, при помощи которого вырезала из дерева, взятого у наступающего леса, несметное количество уродливых изображений. С ножом в руке Лив опустилась на землю.

Держа его правой рукой, она точно рассчитанным движением перерезала себе вены на левом запястье. Потом, переложив нож в левую руку, она столь же спокойно начала резать правое запястье.

Птицепес подошла и встала перед ней, ничего не говоря, просто наблюдая за происходящим. Лив Силвэн подняла на нее глаза.

– Все кончено, – произнесла она и кивнула в сторону дымного столба.

Как и Гримус, Лив выбрала для себя миг смерти. Смерть на горе Каф нужно выбрать. Определить, какой акт насилия над собственным телом ты предпочитаешь.

С преувеличенной тщательностью Лив провела лезвием ножа тонкую, сочащуюся линию у себя под подбородком – теперь у нее от уха до уха зиял второй, алый, рот.

Птицепес смотрела, как из него капает кровь.

На склоне горы, позади маленького дома, окрашенного в черный цвет, торчал холмик свежевырытой земли. На нем лежала деревянная резьба – уродливый череп с разинутым ртом.

Женщина в черных одеждах, с лицом, скрытым за черной вуалью, повернулась и, старательно избегая смотреть на поднимающийся над горой дым, вошла в дом, аккуратно села на единственный в комнате стул, стоящий посреди скопления грязи и плесени, и, замерев так, принялась тихо напевать древнюю, полузабытую песнь смерти индейцев аксона.

– Боже мой! – сказал Николас Деггл.

Вергилий Джонс медленно повернулся к нему.

– Моя палочка, – выдохнул Деггл. – Кусок стебля Розы. Она исчезла.

Деггл принялся лихорадочно шарить по всем закоулкам маленькой, покосившейся хижины. Вергилий выбрался из кресла-качалки и вышел во двор.

– Отличная работа, – тихо произнес он, глядя вверх на гору. – Отличная работа.

Вскоре из хижины появился Деггл.

– Моей палочки нигде нет, – растерянно сообщил он.

– Роза сломана, – ответил ему Вергилий.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что Взлетающий Орел победил. Все удалось.

Николас Деггл бросился к лесу.

Через некоторое время он вернулся, потрясенный, растерянный.

– Вой исчез, – доложил он. – Путь свободен. Мы можем идти в К.

– Я собираюсь пойти к морю, – ответил Вергилий Джонс.

Мистер Вергилий Джонс, человек без друзей и обладатель языка, чуть великоватого для его рта, любил спуститься со своего утеса посидеть на берегу поутру в день Марса, чтобы выразить свою любовь к единственному пляжику острова Каф. Внизу утеса, под серебристо-серым зыбким прибрежным песком, покоилось тело миссис Долорес О'Тул.

Мистер Джонс стоял спиной к морю, лицом к лесистым склонам горы Каф, занимающей большую часть острова и оставляющей свободным только небольшой карниз прямо над берегом, где как раз и жили мистер Джонс и Долорес. Тело Долорес О'Тул покоилось между ним и вздымающимся склоном.

– Скучное, – пробормотал себе под нос мистер Джонс, стоя к морю спиной. – Скучное сегодня море.

«Так, так, так, – сказал себе ашквак Коакс. – Просто замечательный новый статус-кво. Взлетающий Орел и девушка Мидия вместо Гримуса и Птицепес. Птицепес вместо Лив. Эльфрида Грибб вместо Мидии. Вергилий Джонс снова вернулся в прибрежную хижину. Кроме того, есть и другие, более ранние перестановки: Алексей Черкасов вместо своего отца. Мистер Мунши вместо мистера Пейджа.

Но самое интересное – это судьба Розы. Без Розы Взлетающий Орел бессилен. Он должен будет навсегда остаться в изгнании на вершине горы. Пик Каф перестал быть олицетворением власти».

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Мидия.

За стенами дома убийцы встретились с Гримусом в головном уборе из перьев.

Внутри дома, в потайной комнате, я (я-Орел) вступил в яростную схватку с я-Гримусом, находящимся внутри меня.

– Ты должен сохранить Розу, – говорил я-Гримус. – Она необходима для периодической Реконцептуализации острова. Я уже все тебе объяснял. Ты должен сохранить Розу. Релятивистская связь работает даже между разными измерениями. Они могут быть только двусторонними – как функции друг друга. Стоит разрушить Розу, исчезнет связь между нашим измерением и общим Континуумом измерений. Остров прекратит свое существование.

– Гримус применял Розу не по назначению, – напомнил я-Орел. – Провалы во времени – это доказательство того, что Роза одновременно повреждена и напряжена до предела. Мы не можем и дальше пользоваться Розой так, как это делал Гримус.

– Ашкваки придумали Розу для того, чтобы установить связь между измерениями, – воскликнул внутри меня я-Гримус. – Если ты разрушишь Розу, ты разрушишь наш мир. Абаж не может помыслить измерение без Предмета.

– Но он сказал, что может помыслить обитателя измерения, который придумает такую Концепцию, – отозвался я-Орел.

В ответ на это я-Гримус прекратил словесный поединок с я-Орлом и затопил меня мыслеформами. Благодаря Розе ты сможешь путешествовать, сообщили они и продемонстрировали я-Орлу тысячи прекрасных миров, тысячи удивительных вселенных, в которых стоило побывать. Благодаря Розе ты сможешь познать неизведанное, продолжали увещевать мыслеобразы и рассказали о сотне новых наук и сотне видов искусств, самых сливках множества галактик. Сейчас у тебя одна жизнь, не унимались мыслеформы, но при помощи Розы ты будешь способен проникнуть в тысячу тысяч других людей и стать ими, прожить бесконечное число жизней и, обретя мудрость и могущество, выстроить собственное существование. И мыслеформы показали я-Орлу кое-кого из тех, за кем Гримус наблюдал и кого хорошо понял, а также дали почувствовать радости и горести бесчисленных чужих судеб. И однажды, сказали мыслеформы, после того как ты сделаешь все, что хотел сделать, и станешь всем, чем хотел стать, ты сможешь передать этот высший дар другому человеку, выберешь, когда и как ты уйдешь, и подаришь Фениксу новую жизнь, новое начало.

Но я-Орел слишком многое повидал на острове Каф и за его пределами и слишком хорошо знал, как я-Гримус умеет разрушать жизни ради идеи. Для я-Гримуса самым важным на свете были открытия, знания, концепции. Я-Орел вспомнил о нескольких веках тщетных скитаний, предшествующих моему появлению на острове, вспомнил жителей К., чье существование было сведено к слепой философии чистого выживания, – всех этих людей, отчаянно цепляющихся за обрывки своей индивидуальности, но знающих в глубине души, что они бессильны изменить обстоятельства, в которых оказались. Совокупную силу безграничной власти, безграничного знания и отстраненного, абстрактного отношения к жизни, которое возвело власть и знание в ранг высших целей человечества, – эту силу я-Орел не мог принять. Я-Орел видел, что эта сила сделала с Вергилием Джонсом, с Долорес О'Тул, с Лив Джонс, с Птицепес, которая была его сестрой, пусть они и давно отдалились друг от друга. Нет, подумал я-Орел, Розу нельзя назвать высшим даром.

После этого всем спорам – как словесным, так и на основе мыслеобразов – пришел конец, и я-Гримус обрушил на я-Орла всю мощь своей грозной воли. Мидия увидела, как я покачнулся (или, вернее сказать, мы покачнулись), потому что сражение внутри меня достигло своей высшей точки, и схватила меня за руку.

Наверное, именно это и склонило чашу весов в пользу я-Орла. Я был не один. Со мной была Мидия. Одна из тех, чьи жизни он испортил. Мидия, одна из тех, за кого я-Орел считал себя в ответе. Вина за недавние события в городе еще была памятна мне. Я сражался за весь остров. Он – только за себя одного. И поэтому проиграл.

В это самое время Пекенпо и Мунши обыскивали и громили дом.

Я, я-Орел, обратился к Мидии. Я-Гримус внутри меня был повергнут, оставшись лишь пульсирующей болью в затылке.

– Я собираюсь уничтожить Розу, – сказал Мидии я-Орел. – Не буду притворяться, что никакого риска нет. Мы все можем исчезнуть.

– Не стоит жалеть ее, – ответила Мидия. – Делай что задумал. Возможно, лучше умереть, чем жить в вечном страхе перед… этим.

Я-Орел кивнул и вновь погрузился в глубины моего сознания, чтобы разыскать там я-Гримуса и заставить его открыть секрет управления Розой. Я-Гримус понимал, что я задумал, и пытался сопротивляться, но был побежден. Отыскав в нем нужные мне сведения, я настроил Розу. Можно было начинать Концептуализацию.

Для начала я-Орел избавился от Субизмерения; это было проще всего. Сосредоточившись, я мысленно представил себе остров Каф как единое целое: Гримус-дом на вершине, оттуда вниз к домику Лив ведут ступени. Без Врат, без барьеров. Миг, когда воображаемое материализовалось, я почувствовал очень четко. Это чем-то напоминало создание Внутренних измерений. Ты точно знаешь, когда результат достигнут, когда задуманное возникает словно из ниоткуда – ровно такое, как ты хотел. В течение нескольких секунд я, не в силах опомниться от восхищения, просто стоял и смотрел на Предмет, такой невероятно сложный, такой невероятно простой. Потом взял себя в руки и приступил к выполнению более трудной задачи.

Я начал полностью воссоздавать остров Каф – с одним лишь отличием: здесь не должно было быть Розы. По моему мнению, такой способ представал лучшей альтернативой физическому уничтожению Розы. Менее рискованной, если учесть то, что произошло после попытки Деггла ее сломать.

В этот момент я-Гримус в последний раз попробовал переубедить меня. Он показал нечто, о чем я совсем забыл: координаты моего измерения, куда, когда-то очень давно, он изгнал Николаса Деггла. План Гримуса был прост: если я решу пощадить Розу, то смогу вернуться в свой мир. Я-Гримус предпочитал расстаться с Розой и вместе с я-Орлом отправиться в мое измерение, где, может быть, Розу будет не найти, нежели видеть, как она гибнет.

Соблазн был велик, и я-Орел не мог не признать этого; но тут я снова подумал о Мидии. О Мидии и обо всех остальных, кто зависел от меня.

– Черт возьми! – воскликнул я в полный голос. – Что я там вообще буду делать?

У я-Гримуса закончились все хитрости.

Я использовал его. Это он изначально создал остров, поэтому знал его лучше всех. Я извлек из него нужные знания и применил их. Казалось, прошла вечность, но мыслеформы движутся быстрее всего на свете, так что на самом деле все закончилось очень скоро.

Я стоял в потайной комнате Гримуса рядом с застывшей в благоговейном ужасе Мидией. Перед нами по-прежнему находился гроб Розы.

Но он был пуст.

Роза исчезла. А мы нет.

Мужчина, который раньше был Взлетающим Орлом, а сейчас – наполовину Орлом, наполовину Гримусом, занимался любовью с Мидией, которая раньше была шлюхой, а теперь стала его опорой. И тут ашквак Коакс, переместившийся на вершину горы Каф, заметил что-то неладное.

Туман вокруг острова.

Туман кружил, окутывал.

Вечная, не поднимающаяся завеса.

Туман постепенно густел. Очень и очень медленно он опускался на остров, сжимая его со всех сторон все крепче и крепче, превращаясь в плотную серую мглу, смыкаясь все теснее и теснее.

Это был не туман.

Лишившись своей связи с другими измерениями, мир острова Каф медленно распадался, его молекулы и атомы разрушались, растворялись, возвращались в океан первородной, чистой энергии. Сырая материя бытия забирала свое.

Так что, пока Взлетающий Орел и Мидия извивались на своей постели в любовном экстазе, гора Гримуса станцевала свой Танец ослабления до конца.