Ночной К.: домишки жмутся друг другу, словно надеясь найти в тесноте защиту и тепло. Грубые стены в пятнах сырости, тумана и времени, грязная неряшливая побелка, архитектурные калеки, которые выживают назло криво положенной черепице и перекошенным дверям.

Вокруг домов – улицы. Пыльные линии жизни, они кружатся и вьются между уродливыми зданиями, идут ниоткуда, бесцельно мечутся, существуют только ради того, чтобы просто быть. Любое поселение должно иметь улицы: пустые промежутки между заполненными дырами.

Одна и только одна улица города выглядела достойно. Авеню, мощенная булыжником и разбивающая на две части взвихренную пыль, тянулась из конца в конец города, горделиво утверждая свое превосходство: римлянка среди варваров.

Человек, ветхий, как его одежды, грязный, как дома, и пыльный, как улицы, полз на четвереньках по этой величественной магистрали, словно пилигрим по дороге к Риму, совершая, судя по всему, акт поклонения.

Это был Камень; он не отзывался на другие имена, да и на выбранное им прозвище реагировал редко. Молчание было его стезей, дорога – его холмом, а каждый камень – его Сизифовым камнем. День за днем он пересчитывал булыжники, один за другим, нумеруя их в уме для грядущих поколений. Неразрешимая задача для человека с плохой памятью, бесконечный ряд чисел без суммы. Поначалу, так давно, что он даже об этом забыл, он еще пытался добиться результата; его пересохший язык спотыкался о большие, неповоротливые числа; они выскальзывали из его памяти, но всякий раз он терпеливо возвращался к самому началу. Теперь же пересчет стал лишь предлогом; подлинной его целью было постоянное возобновление дружбы с каждым камнем. Он приветствовал их как старых друзей, с радостью проползая над одним знакомым надтреснутым булыжником тут и над другим, приятно-округлым, – там. Некоторым из камней он давал имена; другие в его мечтах были свидетелями невероятных приключений. Улица была его микрокосмом, средоточием его радости и боли. Маленький и худощавый, он стал такой же неотъемлемой частью дороги, как любой из составляющих ее булыжников. В одно из своих редких возвращений в мир говорящих людей он искренне поведал миссис Эльфриде Грибб, жене Игнатия К. Грибба, городского мыслителя: «Если бы не я, дорога бы развалилась. Булыжникам любовь нужна так же сильно, как и вам». И в практическом смысле он действительно охранял дорогу, ревностно оберегая ее от посягательства пылевых вихрей, залетающих из соседних переулков, и залечивал раны, наносимые дороге копытами животных на ее пути через поля. Камень мыл дорогу и заботился о ней. Она принадлежала ему. В награду за этот подвиг любви те, кто оказывался рядом с ним, когда он хотел есть, давали ему еду, а те, кто оказывался рядом с ним, когда он уставал, давали ему приют. Именно по этой дороге и подошли к неряшливому городу Вергилий Джонс и Взлетающий Орел.

Когда они поравнялись с первыми фермерскими домиками, Взлетающий Орел почувствовал, как сердце его забилось чаще. За тонкими занавесками в окнах теплыми островками горели огоньки, обещая путникам кров. Живо оглянувшись на своего проводника, Взлетающий Орел уже собирался поделиться с ним новообретенной радостью, но лицо Вергилия было неподвижным и хмурым. Лучше было оставить его в покое. Взлетающий Орел сдержал бурлящее внутри воодушевление.

Дом: вот что за слово привело его в такое состояние. Слово закралось в его голову, еще когда он смотрел на город, стоя среди лесных гребней. Оно прозвучало само собой, проникло в него с лучом света далеких окон. С моря домой возвратился рыбак, и охотник вернулся с холмов[3]. Взлетающий Орел возвращался домой, в город, где никогда не был. Он увидел свой дом, глядя на затянутые туманом поля; почуял его в напитанной ароматами ночи; услышал его в стуке подошв по булыжникам; но больше всего домом были окна, эти закрытые глаза защищенной жизни, светящиеся покоем занавешенные окна.

Взлетающий Орел вдруг остановился. Вергилий с удивлением оглянулся на него и, сам того не зная, ответил услугой на услугу, сдержав в горле слова, которые могли бы стать вмешательством в чужую жизнь.

У дороги стоял фермерский дом. Приземистый, длинный, беленый. В хлеву, без сомнений, спали животные; Взлетающий Орел не мог отвести глаз от занавешенного окна. За ним передвигались люди, шла жизнь. Взлетающий Орел вдруг перескочил через калитку и подкрался к желтому свету. Вергилий Джонс стоял на дороге и наблюдал.

Взлетающий Орел медленно выпрямился и приник к стеклу; изнутри на него не мигая смотрело чье-то словно высеченное из гранита лицо. Должно быть, фермер отодвинул занавеску в тот самый момент, когда Взлетающий Орел заглянул в окно. Лицо за стеклом было изборождено трещинами, оно пестрело глубокими впадинами и оспинами, однако пронзительные глаза смотрели на Взлетающего Орла без тени удивления или гнева. Смотрели сквозь него, словно его тут не было вовсе. Дрожа и шепча извинения, Взлетающий Орел отшатнулся от окна и попятился к воротам, к Вергилию, который тоже сделал несколько шагов назад. Они зашагали прочь от каменного лица в окне, и Взлетающий Орел обнаружил, что руки у него трясутся. Всему виной были глаза: они сказали ему, что он по-прежнему пария. Неприкасаемый.

Пария. Это слово всплыло из прошлого, чтобы только усилить его смятение.

– Вергилий? – нерешительно сказал он. – Где мы остановимся на ночлег?

Вергилий пожал плечами.

– Найдем что-нибудь, – отозвался он. – Где-нибудь.

Его влажный язык облизал уголок рта.

На самой окраине города стоял самый высокий дом в К., единственный, как успел заметить Взлетающий Орел, двухэтажный. Дом этот был в превосходном состоянии, что само по себе отличало его от прочих домов. Стены этого здания – безупречного стража и хранителя города – восходили от земли ровно и прямо, поблескивая в туманно-голубой тьме белоснежной чистотой. Это был бордель. «Дом взрастающего сына мадам Иокасты», – гласила скромная деревянная табличка на стене у входа. Рядом с табличкой кто-то процарапал непонятную фразу. Без сомнения, завтра же свежий слой побелки закрасит ее, но этим вечером она выделялась четко, пятная девственную белизну стен дома наслаждений. «Руские гинералы, дабро пажаловать», – вот что было написано.

Вергилий прочитал эти слова и пробормотал себе под нос:

– Алекс снова гуляет.

– Что значит эта надпись? – спросил его Взлетающий Орел.

– Ребяческая выходка, – объяснил Вергилий. – Плод незрелого ума.

Сказав это, Вергилий замолчал. Взлетающий Орел был вынужден повторить вопрос.

– Русских генералов, – сказал тогда Вергилий Джонс, – зовут Ссанов, Гадов, Задов и Трахов. Детская шалость.

Взлетающий Орел, выслушав объяснение этой малопонятной фразы и, уже выбитый из колеи каменными глазами на гранитном лице, смутился еще больше.

И вот они в центре города; их окружили всплески активности, пусть и редкие из-за позднего часа. Взлетающий Орел бросил взгляд еще в одно окно: за ним старуха, погружаясь в прошлое, рассматривала фотоальбом. Естественное занятие для изгнанников – пускать корни в воспоминаниях. Взлетающий Орел понимал, что ему придется узнать все эти прошлые жизни, освоиться с ними, чтобы местное общество приняло его. Он пришел в К. в поисках истории.

Впереди показалось странное существо – ползущий по улице и приветствующий булыжники человек по имени Камень. Откуда-то неподалеку, из-за скученных домов, слышался перестук копыт; и время от времени порывы ветра доносили до путников приглушенный туманом смех.

Источник смеха находился в дальнем от заведения мадам Иокасты конце мощеной улицы. Именно встречи с ним Вергилий и ожидал с таким страхом, хотя и знал, что она неизбежна. Это было «Эльбаресто», пристанище всех пьющих обитателей К., центр городских новостей. По задумке мистера Джонса, они должны были не только просить там комнату для постоя, но и показать обществу К. Взлетающего Орла; так что им нужно было встретиться с владельцем «Эльбаресто».

Звали его О'Тул.

– Able was I ere I saw Elba, – промолвил Вергилий Джонс. Не считая названия языка малайалам, этот палиндром был единственным, который он помнил.