Первое, что почувствовала Кейт, когда проснулась, – это запах горькой мяты на подушке и холодные простыни. Она лениво потянулась, проведя рукой по кровати в поисках теплого Кайроса, но пальцы скользнули лишь по пустоте. Сердце дрогнуло, и улыбка, которая начинала появляться на ее лице, тут же сползла, оставив после себя только тихое разочарование.
Он ушел? Так рано?
Нехотя открыв тяжелые веки, Рейнхарт приподнялась на локте и огляделась. Комната по-прежнему была пуста, а будильник на часах показывал только начало восьмого. Пэм не еще вернулась, а Кайроса уже не было.
Конечно, ее немного смутило его отсутствие, тем более вчера Блэквуд вел себя так, будто комендантского часа и правил о ночевках со студентами другого пола и вовсе не существовало. Он как минимум не мог просто взять и испугаться, а как максимум… Почему он ее не разбудил?
Она попыталась встать с кровати и почувствовала небольшое жжение и боль внизу живота. Мышцы гудели, как после тяжелой тренировки, но Кейт знала, что ее состояние было вызвано другими причинами.
От коротких вспышек воспоминаний о том, что они с Кайросом творили вчера, румянец огромной волной залил лицо, шею и грудь. Она чувствовала жар внутри, который нарастал с каждой секундой, и, даже несмотря на легкую грусть, Рейнхарт не могла заглушить эхо их стонов у себя в голове.
Боже, она переспала с Кайросом Блэквудом. Ущипните ее немедленно.
Кейт собрала кудрявые волосы и перебросила их через правое плечо, затем надела очки и взяла в руки мобильный. Телефон не должен был лежать на тумбочке, но, вероятно, из-за их движений кровать раскачалась слишком сильно, и он выпал из-под матраса. Кайрос мог проснуться раньше и любезно поднять его с пола, но почему не сказал ей? Не хотел тревожить ее сон? Не хотел разговаривать после их близости? Чего он боялся или избегал?
На экране смартфона всплыло сразу несколько уведомлений, и половина из них принадлежала ее вездесущей тете. Там было что-то про обман и бриллианты, а значит, она уже пронюхала о Кайросе. Впрочем, Кейт даже не стала читать ее эсэмэски – она выбрала все разом и отправила в корзину.
На ней не было одежды, и Рейнхарт поспешила к шкафу, пока не пришла Уэльс. Быстро натягивая джинсы, кеды и футболку, Кейт уголком глаза заметила мелькнувший серебристый узор. Возле тумбочки на полу лежал темно-синий галстук, оставленный Кайросом случайно или в спешке. О его присутствии теперь напоминал не только запах на простынях, но и этот забытый сувенир.
– Кейт?
Она сжала в руках галстук, который успела подхватить, и обернулась на голос Пэм.
– Привет, – улыбнулась она подруге, стараясь не выглядеть подозрительно.
А вот Уэльс вела себя немного странно. Она стояла у входа в комнату растрепанная, со смазанным макияжем, который обычно поправляла, и держала в руках туфли на каблуке.
– Не думала, что ты проснешься так рано, – произнесла Пэм, ставя босоножки у кровати.
– Как прошло у девочек? Удалось успокоить?
– Успокоить?
Она удивилась ее вопросу, но, насколько Кейт помнила, Уэльс покидала ее со словами о чьем-то разрыве.
– Твою подругу, кажется, бросили, – напомнила ей Рейнхарт.
– Ах да… – вздохнула Пэм, выпрямляясь, но вскоре она еще сильнее нахмурилась: – Это неправда.
Кейт так и не запихнула галстук в карман до конца, отвлекшись на ее слова.
– Что неправда? – уточнила Рейнхарт.
– Мою подругу не бросали, я ночевала у парня.
Оу.
Что ж. Кайросу действительно не о чем было переживать. Видимо, в Винтерсбруке подобные свидания среди старшекурсников случались сплошь и рядом. А кому и правда стоило переживать, так это Эшеру. Если Пэм нашла себе новый интерес после той вечеринки, Нейту можно лишь посочувствовать.
– Хорошо.
А как надо было ответить? Пэм любила секретничать, но прямо сейчас Кейт хотела поскорее найти Блэквуда, а потом Эшера. Проклятье, ее продолжало терзать неприятное предчувствие.
– Не хорошо, – возразила ей Уэльс. – Я ночевала у Нейта.
Что?!
– Нейта? В смысле у Нейта Эшера?!
Господи боже. Кейт догадывалась, что между ними что-то происходило, но она точно не думала, что это повторится и продлится долго. Точно не с Пэм – она же была ураганом, который просто не должен останавливаться на тихой уютной деревушке под названием Нейт Эшер. Хотя кого Кейт пыталась обмануть? Если это правда и чувства Нейта взаимны, она, безусловно, отметит эту радостную новость вместе с ним, открыв новую пачку М&М’s.
– Да. Ты злишься? – Пэм опустила виноватый взгляд в пол.
– Почему я должна злиться?
– Ну, мы были друзьями, все мы, а сейчас… Все сложно, понимаешь?
Уж точно не сложнее, чем у нее и Кайроса.
Кейт улыбнулась и подошла ближе, чтобы взять ее за руку.
– Я за вас счастлива, – честно сказала она Пэм, и та моментально расцвела от ее слов.
Так и было. В то утро Кейт была за них искренне счастлива, но затем все резко переменилось. Ее жизнь скатывалась прямо в ад, пока друзья, будто два назойливых купидона, болтали крыльями и мозолили ей глаза своей любовью. Она была в ярости и абсолютно не права; ее бесило то, что она не могла за них порадоваться, но Кайрос сломал ее. А у сломанных игрушек не работает сердце.
Тогда она не нашла Блэквуда в общежитии, а потом не обнаружила его и на занятиях. Прошли дни, а его будто и след простыл. Кейт узнала, что Кайрос больше не вернется в замок, только через неделю после их ночи – благодаря тому, что Железная Фокс в очередной раз начала ворчать на особенно привилегированных учеников и отсутствие дисциплины в Винтерсбруке. Все ее занятие Рейнхарт провела в слезах. Она не могла понять, почему Кайрос не сказал ей, что решил уехать раньше, и почему, почему, мать его, он был так с ней жесток.
В какой-то момент на неделе Нейт и Пэм все же заметили ее опухшие глаза и красный нос, но эти двое только все портили своей поддержкой. Они могли лишь винить Кайроса и говорить ей, что все образуется, но она любила этого гада, и ничего больше не станет как прежде. Его не будет рядом! Как они этого не понимали?
Его не будет с ней в библиотеке, он не будет учить ее французскому. Пройдут месяцы, и Кейт забудет вкус его губ. Это была катастрофа. Она сходила с ума по человеку, который был недостоин ее любви, который использовал ее, а потом бросил, как просроченный товар.
В конце апреля Кейт приказала себе начать снова ходить на пары. К счастью, у нее было всего две дисциплины и оба преподавателя никогда не сомневались в ее знаниях. Люсьен решил, что она весь прошлый месяц болела, а Фокс так ей ничего и не сказала, молча выдав бланк с дополнительными заданиями.
Рейнхарт напоминала тень; невзрачного призрака, который плетется по коридорам на занятия и обратно, чтобы затем всю ночь выть в подушку от разрывающего грудь отчаяния. Ее мрачный силуэт не замечал даже Патрик, хотя казалось бы, без Блэквуда она была перед ним вся как на ладони и без защиты. Уэльс оказался тем еще трусом и, хвала богам, отстал от нее навсегда.
В отличие от Патрика, Кайрос был нежен с ней до последнего, и это самое ужасное. Если бы он оставался ее безликим обидчиком, даже если бы плюнул ей в лицо после секса, если бы показал свое дьявольское лицо раньше, она бы чувствовала себя иначе. Блэквуд оказался куда более жестоким: он не дал ей зацепок, он оставил ее засыпанной вопросами, которые, будто иглы, впивались в ее внутренности день за днем все глубже и глубже. Мысли о нем – это внутреннее кровотечение: оно заполняло ее, оно вызывало потемнение в глазах, оно делало ее слабой и беспомощной, и Кейт ничем не могла закрыть эту дыру. Она могла лишь ощущать, как та становится все больше и больше, унося ее в бездну.
Винтерсбрук без Кайроса казался серым. Она ждала экзамены, чтобы поскорее покинуть треклятую академию, каждый метр которой напоминал о нем. Первая любовь в ее жизни оказалась почти что смертельной. Ей нельзя было верить в сказку, но она поверила. Ей нельзя было влюбляться в него слишком сильно, но она влюбилась. И кто теперь был виноват?
Перед первой экзаменационной волной в начале мая Кейт сидела на холодном каменном полу возле теплицы и пыталась перечитывать главу о Древней Греции. Но имена великих греков напоминали ей его имя, поэтому она задыхалась после каждой страницы. Она была жалкой. Богатый избалованный мальчик обвел ее вокруг пальца, заставив поверить, что она особенная, а потом трахнул, как шлюху, оставив свой сраный галстук в качестве оплаты. Этой драме позавидовали бы даже театральные постановщики в Древних Афинах.
– Я уверен, что на скамейке теплее.
Кейт была без сил, поэтому даже не подняла голову, увидев перед собой чьи-то ноги в дорогих ботинках с ярко-желтыми шнурками.
– Хотя… – задумался незнакомец, – ты же умная, значит, в этом что-то есть.
Парень кинул портфель на пол и уселся рядом с ней без разрешения. От него пахло шоколадом и весной, и Рейнхарт не стала возражать против его компании, продолжая читать учебник.
– Я Джерри, мы как-то встречались.
Он протянул ей свою огромную руку, и ей пришлось закрыть книгу, чтобы прервать этот сюр. Джерри мог сидеть поблизости, но не лезть в ее дела.
– Послушай, – вздохнула она и впервые повернулась к нему лицом: – Ты…
Рыжеволосый голубоглазый друг Кайроса Блэквуда. Проклятье. Вселенная решила напоследок дать ей пинок под зад?
– Что тебе нужно? – гневно выпалила Кейт следом.
– Воу, – поднял он ладони в знак поражения. – Полегче, красавица. Я просто хотел поговорить.
– Уходи, – резко велела ему Рейнхарт.
Она бы и учебник в него с удовольствием метнула, но, во-первых, ей нравились книги, а, во-вторых, этот двухметровый шкаф даже не шелохнется.
– Нас многое объединяет.
– Вот уж вряд ли. Такие, как ты, ненавидят таких, как я.
– Я ненавижу Блэквуда, а ты? – уверенно заявил он, и она обомлела.
В каком смысле? Джерри больше всех общался с Кайросом на последнем курсе. Он никогда не участвовал в издательствах над ней с Джимом, Тимми и Питером, предпочитая отсиживаться в тени, но они с Блэквудом однозначно были близки.
– За что ты его ненавидишь? – спросила Кейт.
– Придурок не умеет подписывать прощальные открытки, – фыркнул Джерри, и по неясной причине эта простая фраза вызвала у нее истерический смех.
Впервые за несколько месяцев она смеялась в голос, а глаза не щипало от слез.
В тот момент Шарп спас ее, и он продолжал делать это изо дня в день, пока дыра на сердце не начала медленно затягиваться. Она не исчезла бесследно, но тогда Кейт поняла, что способна жить дальше, пусть и с кислым привкусом предательства на языке.