В лагере смерти теряешь счет времени. Дни бесчисленны и неотличимы один от другого. Мир безрадостен. Часы накатывают бесконечной чередой, за одним следует другой, но ничего не меняется. Перекличка. Работа. Похлебка. Дым из труб. За неделями следуют месяцы, и чем дальше, тем сильнее холодает. Нам раздали чужие поношенные пальто. Надсмотрщик бросает их каждой из нас, не глядя на размер. Это уж наша забота – найти и отвоевать что-то подходящее. Магде выпала большая удача. Ей достается теплое пальто из толстой ворсистой ткани, длинное, тяжелое, сверху донизу на пуговицах. Не пальто, а прямо печка – вот бы мне такое! Но сестра тут же выменивает это богатство на хлипкое пальтецо, которое едва доходит ей до коленок, слишком тесное для ее пышного бюста. Меня берет злость на сестру. О чем она вообще думает? Ей что, не хочется выжить? Я, значит, не заслуживаю, чтобы она ради меня берегла себя? Но когда я вижу, как она важничает и прихорашивается в своей обновке, до меня доходит, что ее сексуальная неотразимость вернее поддержит ее волю к жизни, чем удобство и тепло. В осознании своей привлекательности она черпает внутреннее достоинство, и для нее оно куда ценнее физического комфорта.

Я наблюдаю за другими узницами. Замечаю, что многие из них, подобно Магде, стараются представлять, что живут в своем внутреннем, уютном и безопасном мире, даже когда их глаза открыты. Одна девушка из нашего барака каким-то чудом сохранила свою фотографию, которая была сделана еще до лагеря. На ней она с длинными волосами. Ума не приложу, где она ее хранит, но иногда вижу, как она вглядывается в свое изображение, словно этот артефакт из прошлой жизни напоминает ей, кто она, подтверждает, что ее личность все еще существует.

Другая девушка находит в уборной осколок зеркала. Видимо, кто-то стащил его из «Канады» и оставил там, где другие тоже смогли бы им воспользоваться. Она держит осколок у самого лица, разговаривает со своим отражением, наклоняет голову и в кого-то перевоплощается, мысленно переносится в другое место. Она – Мария Антуанетта, она прибывает ко французскому двору, чтобы стать следующей – и последней – королевой. Она играет роль. И это дает ей надежду.

До меня доходит, что я могу делать то же, и простор для моего воображения не имеет границ. В бараке мы по-прежнему предаемся коллективным фантазиям о еде, о праздниках и пиршествах. И вдобавок каждая грезит о чем-то своем, сокровенном. Мои мысли всегда сосредоточены на Эрике. Я представляю, что сижу за столиком уличного кафе у нас в Кошице, война уже закончилась. У меня длинные волосы. На мне зеленое шелковое платье и лодочки на каблуке с ремешками вокруг лодыжек. Я потягиваю кофе и читаю книгу по философии, глубоко погрузившись в ее мудреное содержание.

«Эдитка», – знакомый голос возвращает меня из мира отвлеченных идей под ласковое солнечное тепло, в сияющий мир.

Я всем телом ощущаю этот призыв еще прежде, чем что-то увижу. Повинуясь ему, я встаю со стула и иду к тому, кто так нежно и почтительно произнес мое имя. Произнес с такой любовью. Он раскрывает навстречу мне объятия. Его руки поднимают меня. Я утыкаюсь в его шею. Он опускает меня на землю, чтобы взять в ладони мое лицо.

«У нас все получилось», – говорит он. Слезы счастья застилают его зеленые глаза.

Он целует меня нежно, страстно, с любовью. Он обвивает руками мою талию, крепко прижимает к себе, и я таю в его объятии.

Мы смеемся, когда замечаем, что я все еще держу в руках книгу, заложив палец между страниц. Он забирает у меня ее и закрывает.

«Пойдем со мной», – говорит он. Ничто теперь не может разлучить нас, помешать нам быть вместе. Я сжимаю его руку, и мы идем по скверу посередине главной улицы. Я слышу птичье пение и голоса играющих детей. Мои фантазии приводят нас к его порогу, возносят по ступенькам в его светлую просторную квартиру, на мягкую софу в гостиной, и он сажает меня к себе на колени. Бывает, что мои фантазии заводят нас в его спальню.

И тут они иссякают. Что происходит между нами там? Ну да, мы целуемся, раздеваемся, а дальше? Сколько разных штук я умею проделывать своим гибким телом, но любовная хореография остается за пределами моего воображения. Информация – вот что мне нужно.

Эстер, молодая женщина, занимающая соседние с нашими нары, вышла замуж как раз перед войной. Я допытываюсь у нее, как и что. Но мой словарный запас на эту тему слишком скуден.

«Каково это? – как-то ночью спрашиваю я ее. – В смысле: принадлежать мужчине?»

«Ты о чем? – уточняет она. – О замужестве или о сексе?»

Сильно подозреваю, что Магда и другие девушки уже навострили уши и ловят каждое слово. «О замужестве», – выпаливаю я. Но, разумеется, имею в виду и то и другое.

Кто-то в темноте прыскает.

Другой голос подхватывает: «О сексе. Ты давай нам о сексе расскажи».

«Ну хорошо, – не отказывается Эстер и понижает голос до хриплого шепота. – Мужчины устроены иначе. У них есть одна штука, небольшая такая часть тела, которая свисает между ног. Когда мужчину наполняет желание, она твердеет. И он вставляет ее внутрь тебя».

«М-м-м», – издает кто-то из девочек притворный стон наслаждения.

А я раздражаюсь. Мне не до глупых шуток. У меня важное дело: выведать подробности, чтобы разжигать ими свои мечты о будущем, где нет ни страха, ни голода и где торжествует любовь.

«А то, куда он вставляет свою штуку… это и есть то самое место, которое раскрывается, когда появляется ребенок?»

«Да», – говорит она.

Весь барак покатывается со смеху. Но меня с мысли не собьешь.

«И как оно ощущается, приятно?» – продолжаю допытываться я.

«О да, – отвечает Эстер, – это как…» Она замолкает, видимо подбирая правильное слово или погрузившись в собственные фантазии.

А я, затаив дыхание, жду продолжения.

«Ощущения лучше этого на свете не бывает, – наконец произносит она. – И очень приятно после всего засыпать у него на груди».

В ее вздохе мне слышатся отголоски чего-то прекрасного, светлого, неподвластного потерям. Брак рисуется мне не той жизнью, какой жили мои родители, а чем-то ясным, наполненным светом. Я представляю себе страсть, наслаждение и повседневное чувство принадлежности – спокойное и уверенное. Любовь, настоящую любовь.

В моей голове, в моих фантазиях все это мне доступно.

Я всеми силами стараюсь не терять надежду, но грубая реальность подрывает мои планы. В Аушвице нас каждый день гоняют мыться, и всякий раз это таит в себе тяжелый груз неопределенности. Никогда не знаешь, что вырвется из душа – вода или газ. В один из дней, почувствовав, что на голову льется вода, я перевожу дыхание. Я провожу по коже скользким сальным мылом. Не сказать, что я уже превратилась в скелет. Сейчас, избавившись от отупляющего страха, я узнаю очертания своего тела. Мои руки, бедра и живот все еще подтянуты благодаря тренировкам и балету. И я снова уплываю в мечты об Эрике. Сейчас мы с ним студенты университета и живем в Будапеште. Мы берем учебники и идем заниматься в кафе. Он отрывает взгляд от страницы и рассматривает мое лицо. Задерживается на моих глазах и губах. В тот момент, когда я в воображении поднимаю голову навстречу его поцелую, я вдруг замечаю, что в душевой повисла тишина. В животе у меня холодеет. В дверях стоит тот, кого я боюсь больше всего на свете. Ангел Смерти собственной персоной смотрит на меня. Я опускаю глаза в пол и жду, когда другие девочки снова задышат, и это будет мне знаком, что он убрался. Но он не уходит.

«Ты, – небрежно роняет он. – Моя маленькая балерина».

Я всеми силами заставляю голос Эрика у меня в голове звучать громче ненавистного голоса Менгеле. Я никогда не забуду твои глаза. Я никогда не забуду твои руки.

«Подойди», – приказывает он.

Я подчиняюсь. А что еще я могу? Я иду в направлении пуговиц на его кителе, избегая встречаться взглядом с другими узницами, поскольку мне невыносима мысль, что они заметят плещущийся в моих глазах страх. «Дыши, дыши», – велю я себе. Он ведет меня, нагую и мокрую после душа, по коридору, заводит в кабинет, где стоят письменный стол и стул. Вода ручейками стекает с меня на ледяной пол. Он прислоняется к столу и не спеша оглядывает меня с головы до пят. Я объята ужасом и не способна мыслить, но крохотные токи импульсов, точно рефлексы, пробегают по моему телу. Вдарить ему. Ногу повыше – и прямо ему в рожу. Потом на пол, сгруппироваться, обхватить себя руками, сжаться в комочек. Что бы он ни задумал сделать со мной, долго оно не продлится, успокаиваю я себя.

«Подойди ближе», – говорит он.

Я оказываюсь с ним лицом к лицу, но не вижу его. Я вся сосредоточена на той части себя, в которой еще бьется жизнь, и твержу себе: «Да, я смогу, да, я смогу». Я ощущаю близость его тела. От него пахнет ментолом. На языке появляется металлический привкус. Я дрожу, но, пока меня бьет дрожь, я понимаю, что жива. Его пальцы расстегивают пуговицы. Да, я смогу, да, я смогу. Я вспоминаю маму, ее длинные-длинные волосы и то, как утром она забирает их на макушке, а на ночь распускает и они ниспадают сплошным занавесом. Я стою голая перед тем, кто убил ее, но ему никогда не отнять ее у меня. Я уже так близко к нему, что он может дотронуться до меня, и полна решимости отключить чувства, если его пальцы меня коснутся, но в этот момент в соседнем кабинете звонит телефон.

Он вздрагивает. Застегивает пуговицы кителя.

«Ни с места», – приказывает он, открывая дверь.

Через стену слышно, как он снимает трубку, затем следуют отрывистые звуки его голоса. Я не раздумываю. Я бегу. Следующее, что доходит до моего сознания, – я сижу рядом с сестрой, мы жадно поглощаем похлебку, а из недр жиденькой юшки всплывают похожие на струпья ошметки картофельной кожуры. Меня гложет неотступный страх, что он снова найдет меня и накажет, что доведет до конца задуманное, что отправит меня на смерть. Страх ни на миг не отпускает меня. Я не знаю, что будет дальше. Но пока ничего этого не случилось, я могу ощущать себя живой. «Сегодня я выжила, – мысленно твержу я. – Завтра я буду на свободе».

Мы сами вольны выбрать, какой урок вынести из ужаса. Мы сами решаем, какую меру страданий в силах стерпеть. Аушвиц предлагает массу способов умереть. От пуль. От голода. От болезней. От газа. От пыток. Какой из них выбрать – решать нацистам. Но и у заключенных тоже остается право выбора: они сами определяют, когда с них хватит, когда больше не желают выносить жизнь, которую и жизнью назвать нельзя. И тогда они перестают есть, отказываются вставать по утрам с нар, вешаются, травятся ядом, бросаются на колючую проволоку заборов с пущенным по ней током. Иногда по утрам или когда мы возвращаемся в барак после трудовой смены, мы видим на заборах тела – десятки тлеющих мертвых тел. Тогда надсмотрщики отключают напряжение и принуждают заключенных снимать с колючей проволоки обуглившиеся трупы их товарищей. Я заставляю себя думать, что эти люди приняли смерть в полете. Что они распорядились единственной свободой, какая еще у них оставалась. И все же дочерна обгоревшие тела вселяют в меня ужас. Это конец пути, где торжествует безнадежность. Это уродливая смерть, боль и мучения. Я всматриваюсь в Магду и стоящих поблизости узниц: не проступают ли на их лицах признаки отчаяния?

Жужи, домашняя девочка из состоятельной семьи, начинает сдавать. Понемногу, постепенно, день за днем. Она меньше разговаривает, ее взгляд потускнел. Она нехотя и медлительно выполняет то, что предписано лагерным распорядком. Я знаю, что не должна бросать ее погибать в одиночку, что мне надо ее поддержать, не спускать с нее глаз. Пока мы с Жужи бредем на работу в «Канаду», я стараюсь ободрить ее, вспоминаю, как мы собирали вишни в их саду, вспоминаю кисло-сладкий джем, сваренный из тех вишен. Я стараюсь придумать что-нибудь забавное, чтобы хоть чуточку развеселить ее. Она смотрит на меня пустым взглядом.

Однажды вечером я замечаю, что Жужи не притронулась к своей похлебке.

«Отстань от нее», – говорит Магда.

«С чего вдруг? Чтобы тебе досталась ее порция?» – огрызаюсь я. Сама не пойму, с чего это я так взъелась.

До меня доходит, что я переборщила и обидела сестру, когда она отвечает: «Наверное, ты еще маленькая. Ты как была, так и остаешься несмышленышем. Ты и не понимаешь, что только вредишь. Суешься, куда тебя не просят».

Этой ночью я не могу заснуть. Я заставляю себя думать о чем угодно, воображать что угодно, лишь бы отогнать донимающие меня голод, боль и ужас. Наутро я с трудом тащусь на аппель, ноги отяжелели, голова гудит. В момент, когда я вспоминаю, что с утра еще не видела Жужи, какая-то темная фигурка стремглав бежит к опутанному колючкой забору. Это она, Жужи. Если я брошусь к ней, меня пристрелят на месте. Окликну – пристрелят ее. Оба варианта – верная смерть.

«Отвернись», – шепчет мне Магда.

Но я не в силах. Я в оцепенении слежу взглядом за Жужи, когда она с разбега налетает на забор. Это моя вина. Я так сосредоточилась на себе и своей немощи, что забыла подойти к ней сразу после побудки. Ведь можно было что-то сделать, что-то сказать ей, чтобы помешать, не дать такому жуткому исходу случиться.

«Дицу, – говорит мне той ночью сестра, – она уже все для себя решила, и ты ничего не могла бы изменить».

«Я была эгоисткой, – возражаю я. – Я не думала ни о ней, ни о ком другом».

«Если воображаешь, что могла отговорить ее, называй себя Господом Богом», – отвечает Магда.

Все во мне восстает против высказанной ею истины. Я принимаюсь нагромождать доводы, что это я виновата, что это виноват Господь, но сестра сжимает мою руку.

«Засыпай, Дицука», – говорит она.

Я закрываю глаза. Я велю себе набрать в легкие побольше воздуха, заполнить им грудь и живот. И на выдохе выталкиваю из себя весь этот кошмар. Продолжаю ритмично вдыхать и выдыхать. И чувствую, как ко мне подкрадывается сон.

«Если ты в порядке, – тихонько шелестит Магда, – то и я в порядке».

Я ощущаю ее тепло у себя под боком и думаю об Эрике. «Завтра», – говорю я себе. Не когда-нибудь. Не наверное. Завтра. Надежда поднимается в груди и, когда я сглатываю, отдает у меня в горле сладостью.