Порой у меня бывает ощущение, что до Амелии, появившейся на свет, когда мне было шесть, у меня были другие сестры. Девочки, которые казались такими же близкими. Эмили и Фрэнки, Изабель и Джун. Девочки, с которыми я занималась рисованием в начальной школе. Девочки, с которыми я сидела в автобусе и за длинным столом в школьной столовой. Мне в школу давали бутерброды из цельнозерновой муки, которым было далеко до покупных, и девочки делились со мной фирменными сэндвичами с мягкой начинкой. А я делилась с подругами маминым домашним печеньем.

По выходным я ходила к ним домой, в большие дома в районах, где вывозили мусор и доставляли газеты. А мои подружки приходили на нашу маленькую ферму в лесу, чтобы побродить по ручью летом или прокатиться по ледяной дорожке, когда он замерзал. Или понянчить котят, которые, по-моему, все время рождались в нашем сарае. Когда мы были маленькими, казалось, не имело значения, что у моих подруг есть то, чего нет у меня, например телевизоры с плоским экраном или Интернет.

Но в средней школе начались перемены. У моих подруг появились телефоны.

У нас не было тайн друг от друга. Родители Эмили разводились, у ее отца была подружка на стороне. У Фрэнки обострялась пищевая аллергия, и ее мама хотела добиться для нее специального столика в столовой, отдельного от всех. Джун боялась летать на самолете, но ее родители уже запланировали поездку на весенние каникулы. Изабель была влюблена.

У меня была только одна тайна, связанная с моим слухом. Я не открывала ее, потому что родители предупреждали меня на этот счет, учили скрывать глухоту. Я хранила ее, как хранят на груди талисман. Но эта тайна пачкала меня, как пачкали кожу те низкопробные украшения, которые мы покупали в торговом центре, откладывая карманные и подарочные деньги, – в знак нашей дружбы и преданности мы носили ожерелья с сердечками. Мой талисман отравлял меня.

«Надо им сказать», – думала я.

Мне казалось, что так я стану им ближе. Подружки увидят, что я одна из них, что у меня тоже есть проблемы.

Но стоило мне открыться им – я сделала это в восьмом классе, ночью, во время одной из наших вечеринок с ночевкой, – стоило сказать, что я глухая на одно ухо и в школе мне приходится все время напрягаться, чтобы расслышать, что говорят учителя, да и сами мои подружки, как выяснилось, что это совсем не такая тайна, как у них.

Она было серьезнее, чем развод родителей Эмили, боязнь Джун летать на самолетах и даже пищевая аллергия Фрэнки. Она была какой-то стыдной – по крайней мере, так ее восприняли мои подруги. В отличие от их секретов, эта тайна возлагала вину на открывшего ее.

Они все отпрянули от меня – мы лежали на ковре в подвале дома Изабель. Они закрыли руками лица, а заодно и рты, так что я стала еще хуже их слышать. Они не верили. Не хотели верить. И они меня очень, очень жалели.

«Какой ужас», – сказала Эмили.

«Что же ты нам ничего не говорила?» – спросила Фрэнки.

«Получается, ты нам всю дорогу лгала», – констатировала Изабель.

Но я же не лгала. Ведь никто никогда не спрашивал у меня про слух, даже самые давние подруги; я просто не поднимала эту тему сама. И что они думали каждый раз, когда я что-то неправильно понимала, отвечала невпопад или выпадала из общей беседы?

«Я думала, что ты просто стерва», – объяснила Изабель.

Обидное слово. Первый раз в жизни я услышала такое в свой адрес. Это она так думала? А остальные? Почему мне никто ничего не говорил?

«Ну так и ты нам ничего не говорила», – объяснила Джун.

«Подружкам не врут, – заявила Изабель, самая старшая, самая симпатичная, с пушистыми светлыми волосами и голубыми глазами, к тому же обладательница самой красивой личной комнаты. – С врунишками не дружат».

«Я не врала!»

«Нет, врала!»

Вот так они это объяснили. Я вводила их в заблуждение.

Изабель отвернулась и принялась что-то писать в телефоне. Это был знак, сигнал для остальных, чтобы они тоже достали телефоны. Они молча уткнулись в экраны, а я, как дура, сидела в сторонке.

Мои родители говорили, что телефон – это слишком дорого и он очень отвлекает внимание. Они говорили, что телефон вредит мозгу. Изабель рассмеялась над чем-то, глядя в свой экран. Раздался сигнал: другая девочка получила сообщение. Оно передалось по всей группе, как в «телефоне», моей самой нелюбимой игре, потому что она всегда на мне заканчивалась. Я не могла шепотом делиться секретами с подругами, я их не слышала.

Оказалось, мне нельзя доверять. Оказалось, я на самом деле хитрюшка, которая все это время притворялась.

А я притворялась только для того, чтобы быть как все.

Но я не могла им это объяснить. Я сама еще этого не понимала.

В понедельник, наутро после моего признания, моих подруг в школьном автобусе не оказалось. Помнится, я подумала, как это странно – может, они все заболели? Позже я узнала, что их отвезла в школу мать Изабель – всех, кроме меня.

На занятиях девочки со мной не заговаривали, но на уроке у нас для этого и не было особой возможности. Пока учителя что-то бубнили у доски, я боролась с желанием передать подругам записку и никак не могла решить, что им написать.

«Вы на меня сердитесь?»

«В чем я виновата?»

«Я что-то не так сделала?»

«Ты не сделала того, что следовало», – мысленно отвечала я себе за Изабель – главную голову могучего пятиглавого дракона.

За обедом – одним из последних обедов Фрэнки за общим, недиетическим столом – я поставила свой поднос рядом с Эмили и Джун. Они отодвинули свои подносы. Я села, а они встали, взяли подносы и перешли к другому столику, где начали, смеясь, угощать друг друга фирменными сэндвичами.

Так ушли из моей жизни Эмили и Фрэнки, Изабель и Джун.

Вернее, это я ушла. Родители забрали меня из этой школы, узнав – хотя я, конечно, ничего не говорила – из своих взрослых источников, что надо мной издеваются. Со мной что-то случилось, и кто бы ни был виноват (была ли моя вина в том, что я открылась своим подружкам?), наказать следовало меня.

На кухне шли какие-то важные телефонные переговоры. Поздно вечером, когда я уже должна была спать, родители театральным шепотом с кем-то разговаривали. Слов я не могла разобрать, только свое имя.

И вот однажды утром, вскоре после того инцидента, я обнаружила на своем столике ряд заточенных желтых карандашей. С этого дня ты на домашнем обучении, объявила мама.

Отец давно этого хотел. Родители много читали о домашнем обучении, и вот, после пандемии и наводнения, час настал. Казалось, все стрелки указывают в эту сторону. Мои неприятности в средней школе были всего лишь последней каплей.

Если бы я присмотрелась повнимательнее, то давно заметила бы знаки.

«Это будет приключение для всей семьи, – сказала мама. – У тебя начинается новая жизнь. А старая жизнь закончилась. Прошедшей ночью».

До этого я не знала, что отец всерьез собирается забрать нас из школы. Даже слов таких не знала: «домашнее обучение». На информационные бюллетени и книги, которые читал отец, я не обращала особого внимания. На их обложках были изображены дети в цветочных коронах, которые играли в высокой траве, улыбались и держали в руках цыплят. Отец изучал информационные бюллетени и книги с такими названиями, как «Возвращение в Эдем», «Ежемесячник матери-земли», «План возвращения к земле», и задремывал над ними после ужина.

Мне казалось, что это просто советы по садоводству. Я не подозревала, что эти замусоленные страницы с черно-белыми иллюстрациями, типа «Каталога Вермонтского Магазина Садовых Товаров», имеют какое-то отношение к моей жизни.

Но именно на этих страницах отец познакомился с идеей домашнего обучения.

Потом в одном из рекламных бюллетеней он увидел объявление о продаже фермы.

Все это были послания, знаки судьбы: надо уезжать.

Школа – небезопасное место. От дочери отвернулись школьные подруги. Тогда мы сами отвернемся от школы. Информационные бюллетени подскажут, как это сделать.

В следующий полдень Сэм ворвался в кафе, весь какой-то взвинченный.

– Все утро носился, – выдохнул он, кладя шляпу на стойку; с ее полей, как сахарная пудра, осыпалась пыль. – Из-за вчерашней бури несколько хозяйств остались без света. А как у вас, Тея? Есть электричество?

У нас его никогда и не было.

Я отрицательно покачала головой:

– У нас генератор.

– На днях выберусь к вам, обещаю. Это все из-за бури. Пришлось пилить ветки деревьев, чтобы _ _ _ _ с дороги.

Луиза двинулась к полке с кружками. Нам пришлось перемывать их – так они запылились. Но Сэм остановил ее:

– Нет-нет, мне пора. Только захвачу с собой что-нибудь перекусить и опять _ _ _ _. Меня Рэй ждет в машине. – Он подошел к витрине с бутербродами.

– Тея, ты сегодня уже отработала за полный день, – вдруг сказала Луиза.

Я смотрела на нее, не зная, что ответить.

А Сэм, кажется, знал. Они с Луизой очень быстро обменялись взглядами; если бы я не смотрела на них так внимательно, то ничего бы не заметила.

– Не хочешь составить нам компанию? – обратился он ко мне. – Нам не помешает помощь, а Рэй с удовольствием пообщался бы _ _ _ _. Большинство местных жителей – пожилые люди. Одиночки, которые не любят общаться _ _ _ _.

– А Рэй любит поговорить. – Луиза уже укладывала для Сэма третий сэндвич и наполняла чаем со льдом три картонных стаканчика; совсем недавно я убедила ее включить чай со льдом в ассортимент.

Не могу сказать, что я сама любила разговаривать. К тому же я не знала, что сказать Рэю или Сэму и надолго ли мы уедем. Но при мысли, что я буду сидеть рядом с Рэем, мне стало как-то тепло. Тепло разлилось по всему телу, как будто я вышла на улицу, на обжигающий воздух.

– Мне надо вернуться до конца дня. Если мама придет…

– Не волнуйся, алиби я тебе обеспечу, – заверила Луиза.

Рэй сидел на переднем сиденье старого желтого пикапа, глядя в запыленное окошко. Увидев меня, он улыбнулся. Он улыбнулся мне. Моему появлению. Мне.

Мои губы совершенно самостоятельно сложились в ответную улыбку. «А может быть, у меня просто нелепый вид?» – подумала я с опозданием и пожалела, что не посмотрелась в зеркало в туалете кафе или хотя бы в блестящую кофемашину. Почему Луиза решила, что мы с Рэем подружимся? Просто потому, что у нас обоих проблемы со слухом? Но с подружками в Огайо у меня было еще меньше общего.

Рэй открыл мне дверцу и подвинулся на середину широкого сиденья, оставив мне место с краю. Значит, они оба будут сидеть с той стороны, где я не слышу. И не услышу, если они что-нибудь скажут. В кабине имелось продавленное заднее сиденье, но такое тесное, что сидящий там человек, наверное, упирался бы коленями в водителя; к тому же оно было забито всяким снаряжением: куртками, рабочими перчатками, бутылками с водой.

С Сэмом и Рэем я была едва знакома. Знают ли они про мою проблему? Как много им рассказала Луиза? И насколько знаком с этой проблемой Рэй? Он-то умеет объясняться жестами, и его поддерживает семья. Он владеет двумя языками, а я с трудом пользуюсь одним.

Не хотелось раздувать из мухи слона, напоминать им, что я не такая, как все. Я молча села рядом с Рэем. Наши ноги соприкоснулись и тут же отскочили друг от друга. Сэм поставил стаканчики с чаем в держатели, а я закрыла дверцу со своей стороны, отчего мы с Рэем снова оказались прижаты друг к другу, и теперь уже отодвигаться было некуда. Сэм запустил стартер, и мотор взревел, оживая.

Так, значит, поедем молча: слишком шумно, чтобы разговаривать.

Но когда мы выехали на трассу, Рэй о чем-то спросил меня. Чтобы привлечь мое внимание, он дотронулся до моей руки.

От его прикосновения я вздрогнула. Уставившись на его голое колено – Рэй был в шортах, – я пыталась сосредоточиться на том, что он говорит, но не могла разобрать слов. Возможно, он спрашивал, как дела у моей семьи или как мы пережили бурю.

Я быстро придумала ответ, который, как мне казалось, прозвучал не слишком невпопад:

– У моей сестры открылся кашель.

– Астма – довольно частое _ _ _ _, – произнес Сэм, не отрывая взгляд от дороги. Он не поворачивался ко мне, и я плохо видела его губы. Он сказал что-то еще – что-то вроде «раньше». Может быть, «у нее это было раньше»? Или вопрос был про меня?

Я отрицательно покачала головой.

Какое-то время мы ехали молча. Потом Рэй заправил волосы за ухо, и я увидела его слуховой аппарат. Он был маленький, едва заметный. Ну мы и парочка, оба глухим ухом к другому. А может быть, у Рэя два слуховых аппарата? Так много хотелось у него спросить. Действительно ли они помогают? Стоят ли они своих денег? Мой отец говорил, что медицинская страховка не распространяется на покупку слуховых аппаратов. Да у нас и страховки не было.

Рэй, видимо, почувствовал, что я на него смотрю, взглянул на меня и снова улыбнулся. Я тут же отвела взгляд. Шоссе было грязным, на обочинах лежали кучи пыли, на дорогу выскакивали кусты перекати-поля.

– Мы едем к Хелен, – объявил Сэм. – Она живет одна, а я всегда стараюсь в первую очередь проверять одиночек. Хелен не из тех, кто обращается за _ _ _ _.

Я кивнула. Рэй что-то сказал Сэму, и они рассмеялись. Шутка, которую я не могла оценить. Я знала, что смеются не надо мной, но все равно. Я «не догоняла».

Я не боялась, что родители узнают о моей отлучке. Мне было запрещено работать в библиотеке, сидеть за компьютером. А поездка с Сэмом и Рэем представлялась мне некой «серой зоной», ее еще никто прямо не запрещал.

Меня же позвали помогать людям. Там, дома, в Огайо, сообщество было чем-то важным. Мы делились продуктами с соседями. Соседи оставляли ненужную одежду на нашем крыльце. И там у меня были подруги, очень хорошие подруги, например Элли. С ней я подружилась, когда родители забрали нас из школы и мы познакомились с другими детьми на домашнем обучении.

Домашнее обучение означало, что в моей жизни больше не будет школьного автобуса. Не будет школьной столовой и перемен. У моих бывших подруг больше не будет возможности смеяться надо мной, не пускать за свой столик за обедом, отворачиваться от меня на уроке и шептаться на переменах. Шепот я вообще практически не слышала и не реагировала на него.

На первых порах я испытала облегчение. Родители решили мою проблему. Помогли мне избавиться от нее. Мои старые подруги и старая жизнь исчезли как по волшебству. Мне больше не приходилось встречаться с этими злыми девчонками. Чувство облегчения и избавления длилось, наверное, дня два. Потом пришло одиночество.

Но моя новая жизнь не была совсем одинокой. Подруг у меня стало меньше, но они были ближе. Элли и Энджи тоже учились на дому.

Подружки из моей прежней компании смеялись бы над ними. У Элли были косички, перевязанные настоящей пряжей. Энджи носила очки, толстые, как лед на пруду. Со временем я поняла, что мои старые подруги не были дружелюбными. Они не были добрыми. Я сошлась с ними, как сходятся маленькие дети; нас сажали вместе в автобусе и в группе детского сада. За долгие годы мы привыкли друг к другу. Я привыкла к сарказму Фрэнки и колкостям Изабель, хотя они причиняли мне боль, впиваясь в кожу, словно колючки. Иммунитета я так и не выработала. Их замечания потом еще долго жгли меня изнутри. От их слов на душе оставались шрамы.

Мои новые подружки были другими. Они сами подошли ко мне на первом собрании группы домашнего обучения в подвале пресвитерианской церкви, куда мама привела нас с Амелией вскоре после того, как нас забрали из школы. Стоя перед накрытыми для угощения длинными карточными столами, я почувствовала сбоку какое-то движение. Обернувшись, я увидела двух девочек.

– Ты ведь новенькая? – спросила девочка в очках.

– Хочешь с нами дружить? – спросила девочка с косичками.

И мы стали дружить.

Это оказалась так же легко, как дышать, словно мы всегда были втроем.

В конце концов, у нас была общая черта, которая для моих бывших подруг тоже была бы поводом фыркать, отворачиваться от нас и перешептываться. Мы не ходили в школу, а учились дома. Мы были белыми воронами.

И мы сбились в стайку белых ворон.

Опасаясь потерять новых подруг так же, как я потеряла старых, я сразу же рассказала им свой секрет: «Я плохо слышу. Если кто-нибудь из вас шепнет мне на ушко шутку про запеканку, которую приготовила мама на ужин, я не смогу ее оценить».

– Такой уж я уродилась, – подытожила я.

– Бывает, – ответили мне.

– Я просто хочу, чтобы вы знали.

– Ну и молодец, – кивнула девочка в очках по имени Энджи.

– Пошли есть пирог, – предложила девочка с косичками по имени Элли.

Она взяла меня под руку, с правой, правильной стороны, и мы вместе подошли к столу с десертами. Пирог был черничный, я это запомнила. Мы испачкали зубы в чернике, улыбались друг другу и смеялись над своими улыбками: зубы у нас были синие, словно от краски.

«Когда же эти воспоминания перестанут причинять боль?» – думала я. Даже память о приятных, добрых моментах, как тот вечер в церковном подвале, когда мы с Элли и Энджи нашли друг друга, теперь ощущалась как ноющая боль, как заживший перелом кости, который опять начинает ныть при перемене погоды.

Я ушла в свои мысли – это был мой способ справиться с ситуацией, к которому я прибегала, когда упускала нить беседы и разговор продолжался без моего участия. Поэтому я не заметила, как Сэм свернул с трассы. Машина ехала по длинной грунтовой подъездной дорожке, в конце которой стоял дом с голубыми, как далекие горы, стенами.

Странно, что мой отец, который так ценил уединение и свободу, захотел переехать именно в эту долину. Здесь невозможно было спрятаться. Не было ни деревьев, ни скал, ни оврагов, как в Огайо, никаких естественных укрытий. Голубой дом и его обитатели ничем не были защищены от палящего солнца и от непрошеных гостей вроде нас.

Сэм припарковал пикап. Он открыл свою дверцу, а я открыла свою. Рэй выбрался из кабины вслед за мной.

– Ты такая молчаливая, – заметил он.

– Я с этой стороны не слышу, – машинально ответила я. Не хотелось, чтобы он думал, что я его нарочно игнорировала.

Через мгновение я спохватилась: что я натворила? Я выдала ему свою тайну. Или он уже знал об этом? Луиза или Сэм рассказали ему про меня что-нибудь или вообще все, что знали? Во всяком случае, Рэй совершенно не удивился. Даже глазом не моргнул.

– Больше я не повторю этой ошибки, – пообещал он, глядя мне в глаза.