Капитан подровнял шеренгу книг, разложенных стопками на отдельном столе возле его конторки. «Интересно, – подумала я, – когда он говорил Элмеру принести все написанные им книги, знал ли библиотекарь, что их окажется так много?» Я насчитала как минимум тринадцать штук – в основном в мягких обложках. У них были названия типа «Джентльмены предпочитают пули», «Смерть с комплиментами» и «Мама, можно я буду убивать?» Я сфотографировала выставку для веб-сайта Элмера.

Амелия взяла один экземпляр из последней стопки и восхищенно присвистнула, глядя на обложку: на глянцевом тиснении девушка в голубом платье стояла в дверном проеме, держа в руке длинный блестящий поварской нож.

– Да, красиво, – согласилась мама, вынула книгу из рук Амелии и уложила обратно в стопку.

– Имя Элмера написано крупнее, чем название, – заметила сестра.

– Думаю, это значит, что он знаменит. – Посмотрев на экран старого цифрового фотоаппарата, который подарила мне Хелен, я проверила, хороший ли получился снимок. Стопка книг была в фокусе, но освещение подкачало. Вышло не так эффектно, как мне бы хотелось. Я сделала еще один снимок.

– У нас знаменитый сосед? – В голосе Амелии звучало благоговение.

– Амелия, помоги Пейшенс и Луизе расставить закуски, – попросила мама.

Амелия отправилась в другой конец зала, где ее подружка помогала моей начальнице расставлять подносы с печеньем и графины с лимонадом. Все-таки они встретились. Девочки были почти одного роста, только у Пейшенс волосы были светлые и распущенные, а у Амелии заплетены в тугие рыжеватые косички. Еще одно отличие: моя сестра сжимала в руках новый спасательный ингалятор, с которым теперь не расставалась.

Через несколько недель им предстояло вместе ездить в школу на автобусе. Моя мама волновалась по этому поводу больше, чем Амелия, но для общего спокойствия уже было обговорено, что Пейшенс, которая будет садиться в автобус на одну остановку раньше, займет место для моей сестры.

Мой автобус придет позже, автобус до старшей школы.

Рэя в нем не будет.

Я поеду одна, одна зайду в новую школу, где никого пока не знаю. Пока. Но узнаю со временем. Мы с Амелией уговорили отца разрешить нам попробовать. Вместе легче делать что-то новое. В конце концов, Пейшенс тоже впервые пойдет в школу.

Здесь многое происходило впервые.

Фермеры Бескровной Долины решили больше не сеять пшеницу и кукурузу. Этим культурам требовалось очень много воды, а для этого должен был выпасть обильный снег. А он больше не выпадал. Возможно, никогда больше не выпадет – такой, каким бывал раньше. Теперь часть земель отведут под пастбища, они зарастут травой, корни которой будут удерживать почву. Будут сажать черноплодную рябину, сумах.

Но все это – семейные хозяйства, мелкие фермеры, как мой отец и Мисти. Им было нетрудно договориться о некоторых вещах, хотя на это ушло много совещаний в Грейндже и много горячего кофе Луизы. Договариваться проще, когда есть общий враг: крупные компании и хозяйства, которые были скорее корпорациями, чем фермами.

Думаю, мой отец и такие люди, как он, долгое время считали землю своим врагом, с которым нужно бороться, придавать земле тот вид, который они считали правильным. По-моему, он так же относился к нам с Амелией. Но мы сами по себе, мы растем и развиваемся по-своему, и земля тоже. Она развивалась до нас. А после нас она, возможно, будет развиваться еще лучше. Нам приходится к ней прислушиваться, особенно теперь, когда она обрушивает на нас мощные стены пыли в тысячу футов высотой и яростный штормовой ветер со скоростью шестьдесят миль в час. Мы больше не можем игнорировать то, что говорит нам земля: мы причинили ей боль.

Она причиняет нам боль в ответ.

У меня из головы не выходил образ животного в ловушке. Мы создали самую большую в мире ловушку. Превратили весь мир в ловушку и сами в ней застряли. Мы пытаемся вырваться из клетки, которую сами же и построили. Оказались в одной ловушке вместе с Красным Быком.

На расчистку Долины ушла не одна неделя. Со всей страны съехались электрические грузовики и большие строительные машины, чтобы починить линии электропередач и помочь раскопать здания. Машины фермеров засыпало пылью. Были засыпаны и дома, но жители успели укрыться в безопасных местах.

Ветер забрасывал пыль на верхние этажи домов; он намел целые дюны. Эти пологие красивые холмы напоминали горки для катания на санках. Казалось, что буря, нанеся людям огромный ущерб, решила оставить после себя в качестве компенсации красивую картинку. Амбары выглядели так, словно их укутали в одеяло; крыши домов покрылись шелковистым слоем пыли. Ветви деревьев были покрыты ею до самых кончиков, но перед этим ветер оборвал с них все листья. Пыль заставила замереть даже перекати-поле, поймав в ловушку этих неутомимых путников.

Некоторые люди бросили свои машины – как ту, в которую мы чуть не врезались на трассе. Крыши и капоты многих автомобилей были задраны к небу, как кости динозавров, о которых так любила фантазировать Амелия. Когда ветер впоследствии раскапывал какой-нибудь автомобиль на обочине или у кого-нибудь во дворе, эти стихшие великаны напоминали окаменелости.

Ветер еще долго носил пыль, песок и мусор. Перед выходом на улицу мы каждый раз надевали маски. Сэм помог папе построить второе укрытие – для коз. Сэм и Рэй помогли выкопать из пыли наши заборы; на грант, который Сэм помог оформить, нам провели телефон и Интернет. Нам предстояло и дальше жить в Долине, а это нелегко.

Но жить где бы то ни было теперь будет нелегко.

– Мы выполнили то, что ты хотел, – сказала я отцу в подвале в тот вечер, когда снаружи, словно живая, завывала буря. – Ты хотел, чтобы мы жили здесь, и теперь мы живем здесь. Теперь надо выполнить что-нибудь из того, чего хотим мы. Мы же семья.

– Вы – дети, – ответил папа. – Вы еще не знаете, чего хотите.

– Кое-что я знаю. Знаю, что хочу ходить в школу. Я хочу иметь друзей. Амелия тоже. Я хочу научиться языку глухонемых.

– Мы уже отдавали вас в школу, ничего хорошего не вышло.

– Ну, давай еще раз попробуем. На новом месте. С новыми людьми.

– Я просто хотел, чтобы у вас было безопасное детство. Я хочу жить простой жизнью, вместе _ _ _ _. Я хотел, чтобы ты не чувствовала себя инвалидом.

– Но я инвалид, – ответила я. – Может быть, не так уж это и страшно, что я иногда это чувствую. Может быть, не стоит игнорировать этот факт.

– Да и не простая она, наша жизнь здесь, – вмешалась вдруг мама. – Нам очень непросто. И мы усложняем ее без необходимости. – Она помолчала, потом добавила: – Ты мне жизнь усложняешь.

Одна из коз отчаянно заблеяла. Амелия подошла к ней; новая собачонка двигалась следом, как тень. Амелия опустилась на колени и обхватила молочно-белую шею козы. Коза замолчала и лизнула ей голову своим длинным языком.

Все долго молчали, потом папа снова, запинаясь, произнес слова, которые в его устах звучали удивительно непривычно:

– Простите меня.

Я не смогла вспомнить, когда в последний раз слышала от него извинения. Ни когда он забирал нас из школы, ни когда мы переехали. Он был таким уверенным, таким убежденным. Его мечты сбывались. Он был на верном пути.

– Папа… Не у одного тебя есть мечты, – вздохнула я. – Сидя на ферме, конечно, ты можешь делать вид, что все в порядке и ничего не происходит. Что ты отделился от мира. Но мир меняется.

Буря завывала так сильно, что эти звуки слышала даже я.

– Мы живем не только на ферме, – согласилась мама. – Мы живем и в остальном мире.

Я вспомнила, как Хелен и Элмер помогали пожилой женщине дойти до библиотеки. Вспомнила о Гасе и его соседе Хьюго. Вспомнила о корзинах с едой от Луизы и книгах от Капитана. И как мы ездили с Сэмом по долине. Рэй, сидя рядом, держал меня за руку, как будто мы с ним все еще пробивались сквозь бурю – оранжевую, затем красную, затем черную, как ночь. Мой отец не знал никого из этих людей. Он проводил дни в одиночестве, среди полей; его одолевали мрачные мысли, и не у кого было спросить совета.

– Мы живем в обществе, – продолжала я. – Общество может нам помочь.

– Никаких подачек. Ты ведь знаешь, Тея. Я не отступлю от этого _ _ _ _.

– Если ты сам кому-нибудь помогаешь, то это уже не подачка. Наверное, ты это упускаешь. – Мне вспомнилось, как мама вызвалась прибраться в музее у Стиви, и им обеим стало легче. – Ты забываешь, что можно помогать другим.

– Я не успеваю разобраться с делами на нашей _ _ _ _.

– Ну, после этой бури времени будет много, – ответила я.

Было уже понятно, что поливать будет нечего. Ничего не вырастет. Не в этом году. На полях не осталось ничего живого. Как по команде, ветер на улице задул с новой силой и забарабанил в двери погреба.

– Может быть, пришло время попробовать другой способ, – предположила мама.

У папы заканчивались аргументы. Казалось, он сам хотел, чтобы мы опровергли их, показали, насколько они на самом деле неубедительны, чтобы ему было легче от них отказаться.

– Ты же знаешь, мне не нравятся новые способы, – проворчал он.

– Не новые, – ответила я. – Просто другие.

Итак, многое изменилось: фермерский рынок, где продавались яйца, козье молоко, сыр и мыло, перенесли в библиотеку, временно, пока не уляжется пыль. В новинку было продавать свечи и другие товары собственного изготовления онлайн; Капитан помог нам с созданием веб-сайта. Папа стал посещать собрания фермеров в Грейндже, а мама частенько встречалась со Стиви, Хелен и Луизой за чашечкой кофе. Но еще чаще она после работы занималась учебой; мама наконец-то решила доучиться в колледже. А в кафе и обратно ее возила я – у меня наконец-то появились ученические права, и родители разрешали мне иногда подменять их на длинных, ровных участках шоссе.

А осенью, когда Рэй уедет, все снова переменится.

Одна из книг Элмера свалилась на край стола, и я ее поправила. У нее была обложка с голографическим изображением. Если наклонить книгу в одну сторону – перед вами лицо блондинки; повернув в другую – увидишь пылающий череп.

– Ого! – воскликнул Рэй, подходя ко мне. – Горящий череп?

Я отложила книгу и поцеловала его. Отстранившись, чтобы Рэй видел мои губы, я сказала: – Поверить не могу, что свой последний день в Долине ты проводишь в библиотеке.

– Больше пойти некуда. В любом случае у нас впереди еще целый вечер. Мама приедет завтра утром.

Мы договорились переписываться по электронной почте. Теперь, когда папин телефон работал, мы могли это делать; к тому же родители обещали, что скоро у меня наконец-то будет свой собственный. А еще мы собирались ездить друг к другу в гости.

– Уже через несколько недель ты будешь в Денвере, – сказал Рэй. – А на День благодарения мы приедем в Долину.

– Может быть, к тому времени я уже буду знать, как показать «Передай мне индейку».

– Может быть, – сказал Рэй. – Но если нет, ничего страшного. Ты и без того классная.

– Ты тоже в полном порядке.

В пылевой буре, в опасной мгле все нервы у нас были напряжены. В такой ситуации привязываешься к человеку. Да и вообще, впервые встретив человека с такой же проблемой, как у тебя, конечно, поневоле к нему потянешься. Я боялась, что эта связь оборвется, когда мы перестанем встречаться каждый день, когда Рэй вернется в школу к своим «по-настоящему глухим» друзьям, вернется в Денвер к своей маме. Может быть, в Долине ему было просто удобно со мной общаться. Вроде как на безрыбье.

Но, может быть, и нет? Когда мы уселись рядом на складные стулья перед подиумом и моя рука коснулась руки Рэя, по всему телу разлилось знакомое тепло. Все те же волнение и надежда охватили меня, когда мы соприкоснулись ногами, устраиваясь на стульях. А когда сели, Рэй взял меня за руку. Библиотечный зал вокруг нас заполнялся людьми. Рядом со мной сели Хелен и ее соседка Ана. Мои родители сидели где-то сзади в толпе; Амелия и Пейшенс с печеньем в руках устроились в последнем ряду.

Капитан поднялся на трибуну. Собравшиеся похлопали. Кто-то выкрикнул: «Здравия желаем, господин Капитан!» – и все рассмеялись.

– Минутку внимания, – произнес Капитан. – Наш сегодняшний гость не нуждается в представлении. Но я все равно его представлю. Элмер Лак – давний житель Долины и частый гость вон в том кресле. – Он сделал жест в сторону входа, и собравшиеся снова рассмеялись. – А когда он не дрыхнет в библиотеке, он пишет. Элмер – автор двадцати пяти художественных произведений, _ _ _ _ из которых экранизированы, а одно выпущено ограниченным _ _ _ _. Он является автором национальных бестселлеров. Газета «Нью-Йорк таймс» в своей рецензии назвала его творчество «убедительным до жути».

– _ _ _ _ меня, – пробормотал Элмер откуда-то из зала.

– Нам повезло, что в нашем сообществе так много творческих людей, и для нас большая честь, что Элмер – один из великих. И что он согласился поделиться своей последней работой _ _ _ _.

– Не смог отвертеться, – снова вставил Элмер.

– Давайте поприветствуем Элмера Лака!

Раздались аплодисменты и приветственные возгласы, Капитан указал на трибуну, и Элмер занял свое место. Я его сфотографировала.

– Ладно, ладно – отреагировал Элмер с трибуны. – Попридержите аплодисменты, пока мы не убедимся, что у меня действительно что-то получилось. Сейчас эта книжка выходит в _ _ _ __. Она называется «Частная смерть». Главная героиня – женщина-детектив, которая бросает службу и начинает вершить самосуд, убивать серийных убийц.

– Прекрасно, – громко сказал Рэй.

Я подавила смешок.

– Глава первая. – Элмер откашлялся и начал читать. К счастью, читал он совсем не так, как разговаривал – голос его звучал громко и чисто, резонируя, как дерево, по которому он любил вырезать.

– «Детектив Кармайкл внимательно осмотрела распростертое на полу тело. – Элмер, хоть и скромничал, но относился к своему делу серьезно. – Обнаженная фигура была забрызгана кровью, как на абстракционистской картине, которую какой-нибудь богатый равнодушный коллекционер, купив за огромную цену на аукционе, повесил у себя в ванной и больше ни разу не удостоил взглядом – признаться, именно такие мужчины привлекали детектива Кармайкл больше всего…»

– Мама, наверное, уже пожалела, что мы взяли Амелию с собой, – сказала я Рэю.

Он улыбнулся. Вряд ли он меня услышал, но в таком случае я повторю ему сказанное потом, после чтения. У нас уже установился свой способ общения. Нужно просто быть внимательным. Нужно уметь чувствовать себя комфортно, даже когда это не так.

– Просто прислушайся, – объясняла я своему отцу тогда, в подвале, под завывание ветра. И кажется, папа, наконец, услышал меня. Там, под землей, мы чувствовали себя будто в эпицентре бури, где царит полный штиль, и это, возможно, помогло папе услышать. По крайней мере, ему пришлось набраться терпения и попытаться.

После чтения Сэм, Луиза и Рэй заехали к нам на ферму отужинать. Пейшенс снова осталась у нас с ночевкой, и после того, как мужчины убрали со стола (это было наше новое правило: кто не готовил, тот убирает), взрослые удалились на веранду выпить холодного чая с мятой из нашего нового садика. Луиза поделилась с нами выжившими травами, и их уже можно было собирать. Сэм сидел очень близко к Луизе, и я заметила, как он тихонько стиснул ее ладонь и она ответила на пожатие.

Амелия и Пейшенс пошли кормить своих любимых коз, а мы с Рэем побрели за дом, мимо спасшего нас укрытия, мимо разрушенного сарая, который мы не собирались восстанавливать. Нам это было ни к чему, а кроме того, Амелия сказала, что теперь сарай действительно стал похож на археологические раскопки. Деревянные доски торчали из песка, как флаги пропавшей экспедиции.

Обитатели долины многого лишились. Наша семья тоже.

В частности, погибли посевы, за которыми мой отец так усердно ухаживал, уделяя растениям столько времени, сколько не уделял нам. Пыль уничтожила все, кроме нескольких грядок картофеля. Урожая с них должно было хватить на еду, но на продажу ничего не осталось.

Но у мамы была работа, и у меня тоже, и я почти все дни после школы проводила в кафе. У нас открылся фермерский рынок, появился свой веб-сайт, и вообще в Долине многое менялось. За время обедов вскладчину, благотворительных ужинов и других совместных трапез мы все стали другими.

Элли, предупредив меня, вместе с родителями благополучно пережила бурю и вернулась в Огайо. Хотя мы регулярно переписываемся и созваниваемся, не знаю, когда я смогу посетить родные места.

Хотя понятие «родные места» для меня стало постепенно терять смысл, я уже не могла сказать точно, где мой дом.

Мне всегда казалось, что это нечто прочное, надежное, как скала. «Домой» – значит «по дороге, которая ведет обратно». Эта дорога всегда вела во влажный зеленый Огайо, где я родилась, на ту черную землю, куда я вернусь. Эта земля была затоплена, исчезала под водой, но потом вода отступила. Я все еще любила Огайо.

Но теперь земля мне все чаще представлялась красной. А небо почти всегда – широким, безоблачным и голубым. Кроме тех случаев, когда оно тоже становилось красным. Но даже тогда, во время бури, мне не хотелось отсюда бежать. Мне хотелось остаться и защитить близких. Хотелось научиться жить здесь вместе со своими друзьями.

Может быть, дом – это не одно место и даже не место вообще. Может быть, это просто ощущение, и оно, возможно, всегда было временным. В Огайо я чувствовала себя дома, плескалась в ручье со своей сестрой и подругами; цикады пели нам вечерние песни, а со всех сторон взлетали зимородки. Но теперь я порой чувствовала себя дома и в Долине, где земля ровная и сухая, где растут кактусы и цветы, где каждый полевой цветок, над которым вьются пчелы, похож на раскрывающееся яйцо с сюрпризом.

Держась за руки, мы с Рэем остановились у ограды на границе наших семейных владений. Мы стояли рядом и смотрели на горы и закатное солнце. Во время пылевой бури мир менял цвет. Но он менял цвета каждый вечер. Сегодня он был лавандовым, как сахарная вата на ярмарке. Последние лучи солнца грели мне плечи. Завтра Рэй уедет домой. Денвер – его дом. И я – тоже. Может быть, дом – это не место. Может быть, это чувство, ощущение безопасности, а может быть, оно способно изменяться, постоянно расти, расширяться, вбирая в себя все вокруг.

Обернувшись, я увидела, что Рэй внимательно на меня смотрит.

– Что смотришь?

Он улыбнулся и пригладил волосы.

– Просто ты классная.

Я показала пальцами слова, которые выучила: «Ты тоже классный. И я люблю тебя». Как показать «люблю тебя», я тоже знала.

– Я тоже люблю тебя, Тея, – произнес Рэй. – Ты знаешь, что есть много знаков, обозначающих любовь?

– Как узнать, какой из них использовать?

– Это зависит от контекста.

– По-моему, и слов, обозначающих любовь, тоже много.

– Да, можно по-разному ее выразить, и сказать, и показать, – согласился Рэй.

– Каким жестом показать «дом»?

Мы повернулись лицом друг к другу. Солнце опускалось за далекие горы. Я внимательно смотрела на Рэя. Закат освещал его сбоку. Отставив большой палец, он провел ладонью по дуге от уха ко рту.

– Ухом ко рту, – усмехнулась я.

– Что тут смешного?

– Ничего. Просто… это то, что я всю жизнь пыталась делать. Слышать людей, добиваться, чтобы они меня услышали…

– Я слушаю тебя, – сказал Рэй.

– Я знаю. Я тебя тоже слушаю.

– Знаю. – Он опустил руки. – А теперь ты покажи, как будет «дом».

Я обняла его за плечи, повернула лицом к закату, положила ему голову на плечо, и мы стали смотреть, как прячется за горами солнце.