Я шла по полю вдоль рядка, поливая картофель. Когда мы приехали в Бескровную Долину, отец обработал землю арендованной техникой. Оборудование постоянно ломалось, и на расчистку земли ушло больше времени, чем он планировал.

Здесь все занимало больше времени и давалось с большим трудом.

Мы с Амелией тогда ходили по рядам, помогая подготовить поля к посадке, подбирали и отбрасывали камни и разбивали большие комья земли руками. В Огайо мы собирали камни у ручья. Но в Колорадо камни были пыльными и сухими. Они очень давно не видели воды.

«Это не самый лучший способ полива», – думала я, осторожно шагая вдоль ряда, наклоняясь к каждому растению, давая ему напиться воды и стараясь ее не расплескать.

Я знала, что этого недостаточно.

Большую часть работ на ферме мы выполняли не самым лучшим способом. Не самым быстрым и уж точно не самым легким. Подметали мы метлами. Ночью снова появлялась пыль, и утром все начиналось сначала. Здесь эльфы не шили нам обувь, и Румпельштильцхен не превращал солому во что пожелаешь – местным неиссякаемым ресурсом была пыль, которая появлялась, как по волшебству, постоянно и где угодно.

Длинные стебли картофеля, покрытые листвой, возвышались над землей. На каждом растении под землей росла только одна картофелина. Многовато ботвы для такого количества крахмала, думалось мне. Но я делала то, что велел отец. Поливала и шла дальше.

За работой я мысленно повторяла цифры телефонного номера с той бумажки, которую дал мне Рэй. Это был, наверное, его номер или, может быть, Сэма.

Однажды я решила ему позвонить. Утром мама уехала на работу, а отец допил кофе и ушел, оставив кружку в грязном кружочке на кухонном столе. Я стала ждать, пока Амелия выйдет покормить животных. Услышав, как хлопнула задняя дверь, я бросилась в спальню родителей.

Раньше я сюда не заходила. Кровать была аккуратно застелена стегаными одеялами. Перед уходом на работу мама идеально ее застелила. Шторы были все еще задернуты, в комнате царил полумрак. На ночном столике я не увидела того, что искала; там лежали отцовские книги по сельскому хозяйству и стояла керосиновая лампа.

Я подошла к высокому старинному комоду из светлого дуба. Мама накрыла его вышитой цветами льняной скатертью с фестонами по краям. На комоде стояла наша с Амелией фотография в рамочке.

Снимок был сделан несколько лет назад; мы стояли у ручья в Огайо, весело смеялись и понятия не имели, как вскоре изменится наш мир. На комоде лежали отцовские карманные часы; цепочка обвивалась вокруг них, как хвост дракона. Если перед уходом в поле он оставил их, то оставил и то, что я искала.

Но я нигде не могла это найти. Я заглянула за фотографию, пошарила за зеркалом, стоявшим на комоде. Ничего.

Тогда я открыла первый ящик комода. Он застрял и заскрипел, и я оглянулась на открытую дверь спальни. Никого. Амелия и отец еще во дворе. Рыться в ящиках приходилось, стоя спиной к двери, но нужно было проверить их все. В этом ящике лежали ряды заштопанных мамой носков. Я уже сбиралась перейти к следующему ящику, когда вдруг нащупала в глубине что-то твердое. Оно было размером с ладонь, прохладное на ощупь.

Это был телефон моего отца, засунутый под носки в ящике, как что-то запретное.

Я достала его из ящика. Номер Рэя я помнила наизусть. Правда, я понятия не имела, что ему сказать. Но это не имело значения. Мне нужно было всего лишь дозвониться, дотянуться до него. Просто набрать номер.

Я попыталась включить телефон.

Но экран остался черным.

Я снова нажала кнопку, подождала. Нажала сильнее.

Телефон не включался. Оставался темным, мертвым. Я еще раз пошарила в глубине ящика, но зарядного устройства там не оказалось. Если бы оно нашлось, мне пришлось бы незаметно подключить его, когда отец включит генератор. Я оглядела всю комнату. Кресло-качалка с висящей на спинке отцовской одеждой. Шкаф, дверца которого слегка приоткрыта, а за ней виднеется ряд маминых длинных платьев. Зарядное устройство выделялось бы на общем фоне, как пришелец из будущего в прошлом. Никакого шнура нигде не было видно.

– Тея? – донесся откуда-то голос Амелии. Где-то хлопнула дверь.

Я бросила бесполезный телефон обратно и задвинула ящик.

Иногда, занимаясь домашними делами, я вспоминала язык глухонемых. После того как Сэм и Рэй побывали на нашей ферме, мы с Амелией не доставали из тайника пособие по этому языку, даже когда оставались одни после маминого ухода на работу. У меня все время было такое ощущение, что за мной наблюдают. Что отец каким-нибудь образом обязательно все узнает. Продолжать занятия с Амелией я не могла – а больше было не с кем.

Но я помнила эти жесты и их значения. Опустив на землю кувшин с водой, я повторяла их, шевеля пальцами. Я практиковалась по ночам, лежа в темноте. Я очень уставала, помогая сестре по утрам и отцу после обеда; время до вечера тянулось бесконечно. Я быстро засыпала, а утро наступало слишком рано. Просыпалась я на восходе, как после дурного сна.

Интересно, какой жест означает «пшеница»? А каким обозначают «облако»? Как показать «вода», я знала: изобразить пальцами букву W и приложить их к губам.

– Это еще что такое? – Отец поднялся на ноги, оторвавшись от прополки.

На мгновение меня охватил страх. Неужели он заметил, как я шевелила пальцами? Но он обращался не ко мне и смотрел куда-то в сторону, на дорогу.

Еще одно облако пыли. Оно двигалось быстро – наверняка транспортное средство.

Отец взглянул на меня, в его глазах сверкнул гнев.

– Я не знаю, кто это, – пожала я плечами.

– Поди, твой друг возвращается?

Мое сердце забилось учащенно.

– Не знаю, зачем бы ему это понадобилось. Я ему ничего не говорила. Да и как бы я могла с ним поговорить? – произнесла я, стараясь не выдать вспыхнувшую в душе искорку надежды, и на всякий случай добавила: – И вообще с кем-нибудь…

Но отец уже отвернулся и направился к подъездной дорожке. Я пошла за ним. К тому времени, как мы с выбрались с поля, машина уже остановилась. Пыль оседала вокруг нее, как праздничные блестки. Машина была мне незнакома. Это был заляпанный грязью минивэн, а не полноприводный грузовой автомобиль. Не самый лучший вариант для поездок по неровным сельским дорогам.

Задняя дверца открылась, и из машины вышла девушка.

– Элли! – вскрикнула я и побежала к ней, забыв про отца.

Мы обнялись. Элли за это время выросла.

– Прости, я вся в пыли, – улыбнулась она.

– Да и я тоже. Здесь все в пыли. Как ты тут оказалась?

– Путешествуем всей семьей.

Вышедший из-за машины чернобородый мужчина во фланелевой рубашке, слишком теплой для такой погоды, протянул руку моему отцу. Это был отец Элли; за это время борода у него стала гуще и темнее, а у моего отца – поредела и поседела. Наши отцы пожали друг другу руки.

– Какой сюрприз, – произнес папа.

– Семейная поездка в Моаб[4].

– На этой тачке?

– Зато приключение! – парировал отец Элли.

Мама Элли выходила из машины, приглаживая волосы. Теперь она была чуть выше Элли. Напрасно она делала укладку. В здешнем зное прическа пересохла, помялась и потеряла форму.

– Здесь всегда так жарко? Я думала, машина перегреется, пока мы доберемся до этого маленького городка. Как он называется? – Она посмотрела на мужа, но тот тоже не знал. – К счастью, на заправке нам помог какой-то пожилой мужчина. У них милейшее маленькое кафе. Вы там _ _ _ _?

Она говорила быстро и негромко. Головой я еще пыталась осмыслить ее слова, а сердце уже колотилось где-то в горле. Семья Элли познакомилась с Сэмом? Это кафе, должно быть, мое кафе – то место, которое я теперь считала своим. Меня распирало от любопытства.

– Кэролайн работает там в магазине, – только и сказал папа.

– Кэролайн теперь работает? – переспросил отец Элли.

Мой отец положил ему руку на плечо и повел его в сторону полей. Я знала, что он не расскажет семье Элли о том, что мы хорошо знаем это кафе и что я там работала. Уже то, что жена моего отца где-то работает, должно быть, само по себе шокирующая новость, что уж говорить о дочери. В конце концов, родители Элли прекрасно знали, что мы ехали сюда, чтобы сбежать от всего этого – от жерновов капитализма, как выражался мой отец. И вот, на тебе, мы в них оказались.

– Она вернется вечером, – говорил отец. – Она бы вас там встретила, но мы не знали, что вы едете.

– Мы пытались дозвониться, – вставила мама Элли. – Много раз. Вы сменили номер?

Я внимательно посмотрела на отца.

– Эта штуковина уже давно не работает, – отмахнулся он. – Ох уж эти технологии…

– И с ними жизни нет, и без них не _ _ _ _, – покивал отец Элли.

– А они вот пытаются обойтись, милый, – вставила мама Элли.

«Не работает?» – думала я, пытаясь поймать взгляд отца. Оказывается, у него сломался телефон? У нас нет ни домашнего телефона, ни Интернета, а из транспорта только один пикап. Телефон был нашим спасательным кругом, единственным способом связаться с кем-нибудь в случае чрезвычайной ситуации и получить помощь. Неудивительно, что я не смогла его включить. Он не просто разрядился. Он был неисправен.

– Давайте я покажу вам нашу ферму, – предложил папа. – Тея, девочки, принесите всем лимонада.

У нас что, есть лимоны? Как это похоже на моего отца – не знать, какие продукты у нас в кладовой. Он ведь не отвечал за это, ему не приходилось выкраивать продукты на день, не приходилось готовить. Это была не его обязанность.

Еще не придя в себя от известия про телефон, я рассеянно взяла Элли под руку. Ее мама пошла вместе с мужчинами к полю. Папе уже нечем было похвастаться, но это невозможно было сказать, глядя на его лицо. Оно сияло от гордости.

Хотя… может быть, оно просто блестело от пота? У него что, всегда были такие сутулые плечи? Я смотрела вслед уходившим взрослым. Рядом с отцом Элли папа казался каким-то маленьким. Словно высох.

– Ну, рассказывай, – потребовала Элли.

– О чем я тебе писала в последнем письме?

– Это уже давно было. Я на него ответила и _ _ _ _, что мы приедем, но ты не ответила.

– Ну, я не могла попасть в библиотеку. Возникли проблемы.

– Что случилось? – Элли схватила меня за руку.

– Отец узнал, что я встречаюсь с Рэем.

– С тем парнем? – Ее пальцы сжались крепче.

– Да, но это не то, что ты думаешь.

– Ой, я думаю, что это именно то, что я думаю!

– Расскажи лучше, как там Огайо, – попросила я. – Как я скучаю по дому!

– Нет, сначала расскажи, как у тебя дела!

В общем, до того, как Амелия прибежала из загона для коз, я успела рассказать Элли про Рэя все. Или почти все. Я вдруг поняла, что стесняюсь говорить об одной вещи.

– Рэй – он как я… – попыталась я объяснить.

– На домашнем обучении? – не поняла Элли.

– Нет, по слуху. Он тоже плохо слышит, – решилась я.

На ее лице отразилось понимание. Она поняла, что это значит.

– Ух ты… А ты раньше когда-нибудь встречала кого-нибудь такого, как ты?

– Нет. И он не совсем такой, как я. Он знает язык жестов и ходит в какую-то специальную школу – там у них свое сообщество.

В это время Амелия уже бежала к нам по дорожке: косички, выцветшее платье в цветочек и свора собак. Она бросилась обнимать Элли. Собаки окружили нас, радостно лая и махая хвостами. Все это ошеломило мою подругу, и мы на время отвлеклись от разговора про Рэя.

– У тебя так много домашних животных! – растерянно сказала она Амелии. – Сбылась твоя мечта?

Мне пришлось прервать свой рассказ, но я старалась не расстраиваться из-за этого и подавить вспышку раздражения на свою сестру. Все равно не время было откровенничать о своих чувствах. «Не впервой, я привыкла», – сказала я себе. Они продолжали разговаривать, но я все равно не могла разобрать, о чем.

Мы пошли в дом; отец, должно быть, еще надеялся на лимонад. Мне было стыдно перед Элли за этот дом. Сумрак, пол и столы, покрытые пылью, похожей на мел. Сколько бы раз мы ни мыли и ни подметали, пыль никуда не девалась.

«Как ты думаешь, откуда берется эта пыль?» – устав от учебы, спросила меня как-то раз Амелия во время одного из наших долгих утренних занятий. Родители все равно не интересовались нашими успехами. Учебники были очень старыми, исторические факты – противоречивыми, а математика – выше моего понимания.

Взгляд у Амелии при этом затуманился – как всегда, когда она задавала подобные вопросы, – как будто она пыталась заглянуть в будущее, в наше с ней будущее, за эту длинную подъездную дорожку и еще более длинную трассу.

«Не знаю», – ответила я тогда.

«Я думаю, она прилетает издалека. Ее приносит сюда ветер. Ты вроде бы говорила, что ветер переносил пыль отсюда в Нью-Йорк?»

«Может быть. Но это было очень давно».

Тогда я не сказала, что все это может повториться. Прочитанное в книгах было похоже на то, что я видела из окна этого дома. Мир был похож на ролик на механическом пианино, который играет одну и ту же мелодию. Одну и ту же. Мне вспомнился сон, про который я не рассказывала ни Амелии, ни вообще кому-либо.

Красное небо.

«Ты знаешь, что кальций в наших костях зарождался в звездах? – продолжала Амелия. – Мы с мамой об этом прочитали. Он образуется при взрыве звезд».

«Сверхновых?»

«Да, точно. Сверхновые. – Амелия с удовольствием повторила это слово, смакуя его, пробуя еще раз на языке и на зубах – зубах, которые она получила от звезд. – Так что наша пыль, может быть, прилетела из Мексики. Или Вашингтона».

«Лучше бы они забрали ее обратно», – пошутила я.

«Никогда не была в Мексике. И Вашингтоне. Только с их грязью познакомилась».

Эти слова сестры эхом звучали у меня в голове, когда я показывала Элли наш дом. Амелия будет знакома только с грязью из других мест, но никогда не побывает там сама. Если не выйдет из-под родительской опеки.

В доме было темно и неуютно. Но Элли не высказала по этому поводу никакого негатива. Она была не из таких. Она даже не поморщилась, когда увидела на потолке пятна плесени – он протек когда-то давно, задолго до нашего приезда. Панели из искусственного дерева в гостиной были тускло-коричневыми. Они не сочетались друг с другом по цвету: видимо, остатки распродавались по дешевке.

«Ох уж этот Катберт!» – подумала я.

– Дом еще недостроен, – попыталась оправдаться я. – Но папа сейчас слишком занят другими делами.

– Покажи мне свою комнату.

Обычные слова, сказанные подругой без цели обидеть или унизить. Но когда мы прошли по узкому коридору в нашу с Амелией комнату, Элли слегка переменилась в лице. Сестра плюхнулась на свою кровать. В Огайо у каждой из нас была собственная комната.

– Вам приходится жить вдвоем? – сочувственно спросила Элли.

– Это не так уж плохо.

– Если не считать, что ты храпишь, – закатила глаза моя сестрица.

– Неправда!

– Это, наверное, какая-нибудь из тех собак, которых ты тайком сюда приводишь, – предположила Элли.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Амелия.

– А то я тебя не знаю! – Элли запустила подушкой в мою сестру, Амелия бросила ее обратно.

Все как в старые добрые времена. Потом Элли стала расспрашивать про собак: кого как зовут и какие у них характеры. Сестра принялась подробно рассказывать, и мы отвлеклись от обсуждения унылой комнаты.

Единственное окошко, с серыми от въевшейся грязи углами. Не то чтобы я не видела этот дом раньше, не то чтобы не знала его. Но, поглядев на него глазами Элли, я снова расстроилась. Можно же было сделать так, чтобы дом выглядел светлее. Покрасить стены в желтый цвет, как у Рэя и Сэма. Повесить картины, как в доме Хелен. Но у нас постоянно ни на что не хватало времени.

Потом мы пошли на кухню и приготовили лимонад из фруктов. Правда, фрукты засохли и дали мало сока, так что получилась скорее подслащенная водичка. Сахара-то у нас было достаточно, это воды постоянно не хватало.

Мой отец и родители Элли вынесли стулья во двор, сели и стали пить лимонад из запотевших на жаре стаканов. Мы втроем играли с собаками. В памяти всплыли светлячки из Огайо, которые светили и гонялись друг за другом в темноте. Как я могла их забыть? Но забыла. В Колорадо светлячков не было. И комаров тоже, как любил напоминать отец. Они не любят такую жару.

Но птицы здесь были: большие длиннохвостые сороки, напоминавшие в полете крутящиеся бело-голубые вертушки, какие-то шумные птицы, похожие на синих ворон, и более яркие, но меньшего размера синие птички, которые часто садились на столбы ограды. В доме Луизы у красных кормушек с жужжанием летали крохотные колибри. Если сидеть за садовым столиком достаточно долго, например за обедом, обязательно их увидишь.

«Все уже, больше не увидишь», – напомнила я себе. В кафе мне теперь путь закрыт.

Амелии надоело гоняться за собаками.

– А слабо пробежаться по козьему загону? – предложила она.

– Не соглашайся, – предупредила я Элли. – Это ловушка. Они кусаются.

– Даже кудрявая белая козочка? – удивилась Элли.

– Особенно кудрявая белая козочка.

Вдруг налетел сильный порыв ветра. Он нес с собой мусор, грязь и песчинки, такие крупные, что они больно били в лицо. Мы закрыли глаза и отвернулись. Разговаривать стало невозможно. Когда ветер утих, я открыла глаза и увидела, что Амелия вытряхивает песок из волос.

– Ничего себе, Абрахам, – произнес отец Элли. – Какой здесь сильный ветер. Тебе нужно поставить ветряную электростанцию. И солнечную.

– Ну, не знаю… – ответил мой отец. – Не люблю я все эти _ _ _ _.

– Говорят, это экологично, – сказала мама Элли.

– Это дорогая технология. Не тот способ, которым мы пытаемся вести хозяйство.

– Но ведь не помешает, – продолжал отец Элли. – Можно же использовать хоть часть всей этой энергии, чтобы дать электросети немного отдохнуть.

– Мы не подключены к сети, – гордо отвечал отец. – _ _ _ _ независимы.

Родители Элли пробормотали что-то с интересом и одобрением. Ее отец сказал еще что-то, чего я уже не расслышала. Насколько я поняла, они почти сразу перешли на другую тему, потому что об этом мой отец не хотел разговаривать.

Я все меньше понимала отца. Как можно перевезти свою семью в захолустье и отказываться о ней заботиться? Не желать сохранить то, от чего ты зависишь? Солнечные батареи для него – «слишком мудреная технология», а гидропоника – «слишком дорогая». Они не вписывались в его планы.

Он был одержим идеей самодостаточности. Он справится со всем в одиночку. Он знает, что как делается, или может самостоятельно научиться этому через книги и информационные бюллетени. Ему не нужны ни советы, ни помощь. А может быть, еще хуже. Может быть, он думал, что достоин всего этого. Заслужил все, что может предложить земля. Это было его право – брать дары земли и неба, брать все, что есть в лесу.

Вскоре после того, как я увидела ружье в подвале в Огайо, отец начал брать его с собой на прогулки. Он исчезал среди деревьев и почти всегда возвращался сердитый и с пустыми руками. Иногда он приносил белок или кроликов. Оленя он так и не смог подстрелить. Но мама научилась свежевать и жарить мелких животных, которых он убивал, а мы с сестрой научились притворяться, что они нам нравятся.

Я почти привыкла к резким звукам, похожим на хлопки попкорна, доносившимся из леса, когда папа бродил по нему. Это была его земля, как он утверждал. Он мог брать от нее все, что хотел. Нам всем нужно было научиться жить за ее счет.

Эти его охотничьи часы я терпеть не могла. Выстрел мог раздаться в любой момент, и я никогда не понимала, откуда он донесся: стрелял ли отец рядом с домом, где были мы с мамой и сестрой, или далеко, на каком-нибудь холме. Когда он этим занимался, я боялась выйти на улицу. Кто знает, куда прилетит его пуля.

Тогда, на фермерском рынке, мама сказала, что оружие нужно для защиты. Но от чего нам здесь защищаться?

Однажды, когда отец уехал в город то ли за продуктами, то ли на работу, мы с Амелией отправились в лес по грибы – за ярко-оранжевыми трутовиками, растущими на сухих деревьях. На вкус они солоноватые и пикантные, и их легко искать; даже Амелии это было под силу.

На поляне мы наткнулись на большое срубленное бревно. На его корявой, покрытой толстым слоем лишайника поверхности стояли в ряд бутылки и банки. Поблизости в траве лежало еще несколько банок, помятых и пробитых насквозь. Пробитых пулями. Под моими подошвами хрустнуло битое стекло; я остановилась и сказала Амелии, чтобы она не ходила дальше.

«Что здесь произошло?» – полюбопытствовала сестра.

Кажется, я тогда объяснила, что это папа тренируется. Попросила ее не волноваться.

«Для чего тренируется?» – спросила она.

У меня не выходил из головы этот вопрос.

Я долго искала на него ответ. Чувствовала, что наш подвал в Огайо, набитый запасными продуктами, емкостями с водой и огнестрельным оружием, – это подготовка к чему-то грандиозному. Но к чему? Чего ждал мой отец?

Я надеялась, что родители расскажут об этом. Несколько месяцев я волновалась и страшилась того дня, когда они, наконец, случайно проговорятся или решат, что мы с Амелией готовы к этому известию. Приближается очередная пандемия, и нам нужно запастись продуктами. Или скоро начнется война, и мы должны будем сами заботиться о себе. В соседнем городе взорвалась ядерная бомба. Надвигается второе наводнение.

Мир переполняли катаклизмы, и с каждым днем их становилось все больше и больше. Нельзя ведь продолжать жить по-прежнему и думать о стирке, когда в реке в любой момент может подняться вода. К тому времени мы с сестрой уже не ходили в школу. У нас был ограниченный доступ к реальным новостям и к внешнему миру: только то, что просачивалось через цензуру наших родителей. Я мысленно готовилась к самому худшему из возможных событий.

И вот, наконец, это произошло: однажды вечером, после того как мы убрали посуду после ужина, родители позвали нас обратно на кухню. Сестра уже успела переодеться в ночную рубашку и приготовилась ко сну.

Я понимала: сейчас что что-то будет, я услышу новость, которой так боялась. У меня внутри все сжалось от тревоги, а Амелия совершенно не беспокоилась. Я защищала ее как могла от… чего бы то ни было. Болезнь. Война. Что-то плохое.

Оказалось, это земельный участок.

Дешевый участок земли.

Отец увидел объявление в одном из своих информационных бюллетеней. Банк выставил на продажу фермерский дом. В Колорадо нужны фермеры, уверял отец. Стране нужно больше продовольствия. Там много гектаров зерновых. А Огайо нас выживает, хочет утопить. Папе приснился еще один сон, похожий на его сон о наводнении, но, как он объяснил, это было нечто большее. Это было пророчество.

Он увидел дом в окружении широких желтых полей и голубые горы вдалеке. Вокруг царили покой и тишина. И было сухо. Этот сон сильно отличался от того сна о потопе, который в конце концов сбылся. Может быть, и это видение тоже сбудется.

– Я проснулся счастливым, – говорил он. – Такого удовлетворения я давно не испытывал. Я знаю, что на западе мы будем в безопасности.

Родители не стали продлевать аренду нашего дома в Огайо. Нам предстояло расстаться с лесом и ручьем. С раздельными спальнями. С подругами. Мы теряли Огайо, покидали его. Переезжали в другой конец страны.

– Так вот почему ты запасался продуктами? – спросила я растерянно.

Мои родители переглянулись, и мне чуть дрожащим голосом ответила мама.

– Мы просто хотим иметь свой собственный дом. Хотим по-настоящему жить на земле.

– Мы устали от того, что нас беспокоят, – добавил отец.

– Никто вас не беспокоит, – возразила я.

Но кто-то все же беспокоил. Кто-то пожаловался на стрельбу по мишеням в лесу, где мог ходить любой желающий. Земля с поваленным бревном даже не принадлежала нам. Она находилась за границей собственности. Домовладельцу это не понравилось, как позже рассказала мама.

Мне стрельба тоже не нравилась, но я не имела права голоса.

Одни вопросы повлекли за собой другие. Расспросы привели к открытиям. Домовладелец стал интересоваться, почему мы с Амелией не ходим в школу. Наверное, папин ответ, что это не его дело, ему не понравился. Домовладелец поднял арендную плату, чтобы нас выселить, сообщил отец.

Это сработало.

– Мы хотим жить проще, – твердил отец. – Вернуться к той жизни, какой она была раньше.

Наша жизнь никогда не была такой, какой стала в Колорадо: ни водопровода, ни электричества, за исключением того, что иногда давал генератор. Вряд ли наши прадеды в молодости жили именно так. Это было не возвращение. Это был просто отказ.

– В моем сне у нас все получилось, – повторял отец.

Но мне не снился этот сон.

Мне снилось кроваво-красное небо.