Когда мы жили в Огайо, вдоль посыпанной гравием подъездной дорожки, что вела к нашему дому, протекал лесной ручей. Зимой мы с сестрой катались там по льду; коньков у нас не было, но ботинки легко скользили по замерзшей белой поверхности. Весной ручей становился питомником для головастиков; там сновали гребляки, а стрекозы слетались на водопой.

Летом вода была для нас всем. Мы ходили по колено в воде. После дождя – даже выше. Мы вытаскивали камни со дна, и грязная вода кружилась вокруг наших щиколоток маленькими, но бурными потоками. Перекладывая камни с места на место, мы запруживали отдельные участки ручья, а затем несколько дней наблюдали, как прибывает вода. Ручей набухал, как рука после укуса насекомого, а потом мы разрушали плотину, позволяя воде течь свободно.

Мы находили водяной кресс, который мама на ужин клала в салат. Мы наблюдали за маленькими прозрачными рыбками, которых никогда не удавалось поймать ни на удочку, ни в сети. Попадались жирные лягушки, но мы их всегда отпускали. Случайно коснувшись земноводного, Амелия всякий раз взвизгивала, но спокойно позволяла лохматым паукам-волкам ползать по своим рукам.

В те времена с нами часто играла Элли. Ее привозила к нам ее мама, снабдив контейнером с завтраком и свитером. Иногда наша мама отвозила нас к ней или к Энджи. Но и Элли, и Энджи жили в городе. А у нас с Амелией был ручей. Нам казалось, что вокруг на много миль простирается дикая необжитая природа: вода, леса, скалы и холм, на котором стоял наш дом, откуда открывался вид на другие холмы и долины. Весь наш мир умещался на нескольких акрах. Но только переехав в Колорадо, я поняла, что такое необжитое пространство.

В гостях у Элли или Энджи мы проводили время на кухне вместе с их мамами и пекли печенье. Или ездили наперегонки до школы на велосипедах, которые нам с Амелией давали подруги. Мы выписывали круги по асфальтированной детской площадке, на которой не могли играть в школьные часы.

Она была похожа на призрачную игровую площадку – исключительно нашу, – и это было весело, пока не задумаешься над этим. Нам приходилось по очереди качать друг друга на качелях. Нас было маловато для игры в догонялки или чтобы как следует разогнаться на карусели. У нас за спиной все время маячило здание школы, отзывавшееся гулким эхом. Оно следило с тревогой и грустью, как мы бегаем по игровой площадке, но так и не заходим в школьные двери.

У ручья было лучше. Подальше от воспоминаний о школе, от чувства утраты. Лучше создавать новые воспоминания, чем предаваться старым.

Так мы провели целое лето. Перекусывали у ручья хлебом, сыром и яблоками. Молоко в серебряном термосе можно было поставить в тень, и оно оставалось холодным.

Конечно, мы падали в воду. Много раз падали. Но за нами всегда присматривала мама. Папа или работал в саду или в столярной мастерской, или трудился в своем хозяйственном магазине. Исчезал на весь день, вел какие-то дела с другими мужчинами в городе, в общем, жил как городской мужчина. Когда мы падали в ручей, а потом неловко шагали к дому в мокрой одежде, мама только смеялась. Она отправляла нас переодеться, мы отжимали вещи, и на этом все заканчивалось.

С отцом все было иначе. Он наказывал даже за нечаянную оплошность.

В тот последний раз сначала упала Амелия.

Трудно сказать, случайно или специально. Ей очень хотелось общаться с рыбками; кроме того, она хотела привлечь к себе внимание и втянуть нас в эту забаву.

Так вот, она упала в ручей, подняв фонтан брызг, и Элли честно попыталась помочь ей выбраться на берег. Но Амелия и ее затащила в воду. Тогда я притворилась, что хочу помочь им вылезти из ручья. Я знала, что они и меня туда затянут; что они и сделали, весело смеясь.

Ручей в этом месте был широким: мы застроили его плотиной, чтобы сделать поглубже. Я погрузилась по колено в воду, увязнув в грязи. Вода была удивительно холодной, как при утреннем умывании, и свежей, как первый весенний дождь. Но я быстро привыкла.

Мы немного поплескались. Ручей был слишком мелким и по-настоящему поплавать было невозможно, поэтому мы просто постояли в воде. А когда надоело, вылезли на берег. По подъездной дорожке к дому приближался грузовик.

Мы помахали руками, и грузовик остановился. Отец опустил стекло машины. Мы подошли к грузовику. Наши длинные платья промокли насквозь и прилипли к ногам, как панталоны. Элли и Амелия хохотали так, что держались друг за друга, чтобы не упасть.

– Что здесь происходит? – спросил отец.

Я первой добралась до окна со стороны водителя и заглянула в кабину. Только тогда я поняла, что в грузовике есть еще один человек, незнакомый.

– Мы упали в ручей, – объяснила я.

– Вам следовало быть осторожней, – сказал отец.

– Это просто весело.

– Здравствуйте, мистер Тейлор, – сказала Элли.

– Не ожидал от тебя, Тея, – с упреком продолжал отец. – Да еще с подругами _ _ _ _. Какой пример ты подаешь своей сестре?

Амелия первой шлепнулась в воду. Но я пробормотала только:

– Да, сэр.

Я знала, что не стоит вступать в спор при посторонних.

Мужчина на переднем сиденье был соседом; он приехал посмотреть грузовик, который продавал мой отец. Но на самом деле не имело значения, кто это был. Я поставила в неудобное положение себя и, соответственно, всю семью, как позже объявил мне отец. Он сказал мне об этом перед ужином, который я должна была съесть в одиночестве в своей комнате. Ну, хоть поесть в тот раз дали.

– Но почему я? – спросила я, когда отец огласил свой приговор.

– Ты старшая, и ты это знаешь.

Дело было не только в этом, и это я тоже знала.

– Первое впечатление ты должна производить очень хорошее, – говорил он. – Люди всегда будут ожидать от тебя оплошности, конфуза. Ты должна быть лучше, чем они от тебя _ _ _ _.

– Почему? – Я знала, но хотела, чтобы он произнес это вслух. Но он увернулся.

– Ты сама знаешь.

Мой отец не мог заставить себя произнести слово – хотя бы одно из существующих. Слабослышащая. Глухая. Почему он не мог просто сказать «инвалидка», прямо называть вещи своими именами? Мои родители все время уклонялись от этого. Из-за этого мне казалось, что в моем теле есть что-то постыдное.

Почему я должна была стать лучше?

– В любом случае ты уже слишком большая, чтобы играть в этом ручье, – решил отец.

И мне запретили там играть.

У меня постепенно отнимали все, что можно: играть в ручье, ездить на велосипеде на детскую площадку, просто играть – все это заменялось работой, обучением домашним делам, которое ложилось бременем на мою маму, как ребенок, привязанный к спине. Поначалу это делалось медленно, так медленно, что я даже не сразу заметила, что ограничений становится все больше.

Сначала было запрещено играть в ручье. Затем, через неделю-другую, мне было запрещено надевать джинсы, даже для работы во дворе или прогулки в лесу. То, что отец вычитывал в своих брошюрах и книгах, западало ему в душу и прорастало, как семя. Он решил, что мама, сестра и я должны всегда носить платья или юбки. Так приличней. Так делали первопоселенцы.

Все эти книги были о возвращении к земле, но для него дело этим не ограничивалось. Он тянул нас в прошлое, в те времена, когда женщинам и девочкам ничего не позволялось, особенно свобода.

Все наше время уходило на работу. Отец тоже работал, но по-другому. Он не готовил еду, не накрывал на стол и не убирал со стола, вообще ничего не убирал. Насколько я поняла, самостоятельное ведение хозяйства неразрывно связано с женским мучением. Дни проходили в тяжелой работе, перемалывании пшеницы, изготовлении сальных свечей; вообще-то, домашний труд не должен отнимать так много времени, но мы занимались им так, как делали наши предки.

Кроме того, мой отец сам постепенно становился другим человеком, которого я все меньше знала. Его правила организации моей жизни были намного строже, чем школьное расписание, которому мы никогда не следовали. Расписание можно было переделать. Изменения в моем отце казались необратимыми. И они углублялись.

После того случая на ручье нам с Амелией практически запретили покидать ферму в Огайо. В то же самое время отец начал собирать предметы домашнего хозяйства. Эти вещи должны были составить основу нашей новой жизни, он их увидел во сне, но тогда мы с Амелией еще про это не знали.

Каждый раз, когда он возвращался из города на своем грузовике, он что-нибудь привозил. Еще один поддон с консервами или огромный серебристый водоочиститель. Родители складывали продукты в подвал, но полки там вскоре заполнились. Некоторые банки были слишком тяжелыми, чтобы хранить их на полке; их приходилось ставить на пол. Я и не знала, что фасоль продают в таких больших контейнерах, какой Амелия едва могла обхватить руками. Оставалось только догадываться, сколько времени нам понадобится, чтобы съесть столько фасоли.

Но отец сказал, что еда в подвале – только на черный день. Неприкосновенный запас.

Подвал вскоре забился под завязку. Меня это устраивало. В подвале было темно, сыро и пахло кладбищем, и мы с Амелией побаивались туда спускаться. Несмотря на то что сестра любила пауков, некоторые из них, такие как коричневые пауки-отшельники, любившие прятаться в хворосте, могли укусить.

Отец складировал банки с консервированными помидорами, большие, как бочки. Мама сушила кукурузные коржи, так что желтые зернышки сморщивались и трескались, и запечатывала их в стеклянные банки.

– Я же вообще не люблю кукурузу! – жаловалась Амелия.

Однажды мы увидели, как отец выгружает из машины баллоны с пропаном. Мы было обрадовались, вообразив, что скоро отправимся в поход, но этого не случилось. Потом он выгружал канистры с водой. Когда отец нес все это на плече в подвал, он был похож на Санта-Клауса с мешком игрушек.

Потом я вспоминала эту картину в Колорадо, когда мы использовали весь запас воды. И съели всю еду. Хуже всего были большие банки – продукты в них нужно было израсходовать побыстрей, так что нам приходилось целую неделю есть помидорные блюда или приторно-сладкие печеные бобы. Мы сожгли все заготовленные на крайний случай свечи, а потом наделали новых.

Мне было интересно, что отец делал там, в подвале, что еще он прятал в темноте. Однажды утром, когда мама пекла булочки к завтраку и у нее закончился джем, я вызвалась спуститься в подвал.

Через крошечные оконца на уровне земли туда не проникал свет. Подвал освещался единственной лампочкой внизу лестницы. Чтобы добраться до выключателя, приходилось спускаться в темноте, цепляясь за потолочные балки. Быстро спускаться было невозможно, потому что ступеньки скрипели, шатались и находились на разном расстоянии друг от друга.

В нашем доме вообще многие вещи скрипели. Это был старый фермерский дом, стоявший на прогалине между деревьями на вершине холма. Зимой по нему гуляли сквозняки, и мои родители закрывали самые плохие окна пластиковой пленкой. Когда приходил зимний ветер, пластик надувался от воздуха, становясь твердым, как замок-батут. Стекла в незаклеенных окнах дребезжали. Зимний ветер печально ныл, как человек, у которого что-то болит. Как не похож на него жаркий летний ветер, с которым я познакомилась в Колорадо! Здесь он похож на хищника, который тихо подкрадывается, а затем с ревом набрасывается.

Когда я вызвалась спуститься в подвал, мама не стала возражать. Отец натаскал туда много разных вещей: маленькую серебристую мельницу с ручным приводом, стеклянную лампу, очень хрупкую на вид. Трудно было понять, зачем ему это все, при том что лишних денег у нас, насколько мне было известно, не водилось. Мама в то время не работала, а отец работал только в хозяйственном магазине. По выходным мы продавали овощи, джемы и приправы на фермерском рынке, но доход это приносило небольшой, особенно в холодную погоду.

А он закупал семена и мешки с зерном.

Спустившись в подвал, я дотянулась до выключателя, и лампочка, как луч прожектора, выхватила из темноты круг. Дальняя часть подвала осталась неосвещенной. Я подошла к ближайшей полке, где хранились разрешенные к использованию продукты, и отыскала джем. Мы с мамой и сестрой приготовили его прошлым летом из собранной в лесу ежевики. Затем я шагнула из освещенного круга в полумрак. Там отец хранил свои таинственные покупки.

В сумраке подвала я разглядела кусок брезента, а рядом – большой квадратный предмет с кнопками и регуляторами. Он был на двух колесиках, чтобы его легче было передвигать с места на место. Позже я узнала, что это электрогенератор. В Колорадо я познакомилась с ним поближе, изучила его причуды и неприятные перебои в работе. Мы с Амелией даже дали этой машине имя: Дженни. Свет часто отключался, и нам, вероятно, было легче жаловаться на капризную машину так, словно это был человек.

«Вот вредина эта Дженни».

«Дженни опять строит из себя примадонну».

О других покупках, которые отец сделал во время своего медленного погружения в заботы и подготовку, я могла вообще никогда не узнать.

Например, об оружии.

За генератором у стены стояло вертикально что-то длинное, прикрытое брезентом. «Может быть, это удочки для нас с Амелией», – подумала я. Папа все время обещал купить нам настоящие удочки. Как и большинство его обещаний, они не сбылись.

Приподняв край брезента, я увидела там два длинных ружья.

Даже стоя безмолвно в углу, они, казалось, излучали опасность. Их стволы были похожи на морды диких животных. Почему они стояли так, почти в открытом доступе? Ведь Амелия еще любопытнее, чем я, – что, если бы она на них наткнулась? Просто буквально споткнулась бы о них или ее любопытство не ограничилось бы простым осмотром?

Мне трудно было все это представить. Рука у меня задрожала, и я чуть не уронила джем. Поставив банку на пол, я снова накрыла ружья брезентом. Я попыталась привести его в прежний вид, но не смогла вспомнить, как он лежал, а оставаться рядом с ружьями в подвале мне не хотелось. Я взяла банку с джемом, выключила свет и стала подниматься по лестнице.

В Огайо мы не занимались охотой. Кое-что из еды – овощи, картофель, чеснок – мы выращивали сами, но в основном продукты приходилось покупать; без этого мы не смогли бы прожить. Летом мы собирали ягоды, а осенью яблоки. Мы собирали крапиву для чая и супа. Мама готовила сладкий напиток из жимолости. Мы собирали календулу и лаванду и выращивали алоэ, чтобы использовать его в мазях и лосьонах, которые разливали по баночкам и продавали на рынке.

Но мясо мы ели редко. Оно было слишком дорогим. Родители говорили, что в нем полно антибиотиков и гормонов, и утверждали, что антибиотики – это плохо. Мой отец называл их плохими лекарствами, и в его представлении все больше вещей становились плохими.

В Огайо у нас было электричество. Мы оплачивали счета, с каждым месяцем все больше и больше, и это тоже стало плохим – финансировать темные делишки этой индустрии, отдавать деньги «дяде», который их «крутит», как выражался папа.

Отец рассказывал, что в детстве он часто прогуливал уроки. Бродил в одиночку по холмам и лесам, чувствуя себя совершенно свободным, занимался чем попало: собирал грибы, обстругивал ножом палочки, приносил домой головастиков и наблюдал, как они растут в аквариуме. Но потом, как большинство людей, остепенился и окончил среднюю школу. Немного поучился в колледже, затем бросил учебу и устроился на работу. По его словам, плата за обучение была ему не по средствам, но, если не учишься в колледже, надо работать. Так положено.

А что, если снова отказаться от участия в крысиных бегах, от этой изнурительной, бесполезной жизни, которая, по ощущениям, становилась только хуже? Что, если сделать это всей семьей?

Но я не такая, как он, и Амелия тоже. Я не хотела тратить свою жизнь, обстругивая палочки и проводя ее в одиночестве. Амелия была маленькой и верила отцу.

И мама тоже ему верила.

Как-то раз я спросила ее про ружья.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы собраться с духом. Однажды утром на фермерском рынке, когда торговля шла плохо из-за дождя, мама расставляла банки для продажи, а я, наконец, решилась:

– Я видела, что папа хранит в подвале.

Мамина рука застыла на банке с ежевичным джемом, похожим на тот, за которым я в тот день спускалась.

– Генератор?

– Оружие.

Мама повернулась ко мне. Амелия возилась в луже возле машины. Вокруг ходили люди, разглядывали товары, здоровались друг с другом. Перед этим рынок очень долго был закрыт из-за пандемии, и люди не торопились расходиться по домам.

Но теперь, когда фермеры, наконец, начали возвращаться на рынок, погода всю весну стояла ужасная. Вместе с нами под дождем мокли лишь несколько киосков, с яркими, как грибы, брезентовыми навесами. Мы продавали фруктовый джем, баночки с кремом для рук с ароматом лаванды и мазь от ожогов по восемь долларов за штуку; деньги капали, как мелкий дождь на брезент у нас над головами, только медленнее. Их всегда было мало. Нам постоянно всего не хватало.

Отца с нами не было. Он никогда не ходил на рынок, не занимался ни производством товаров, ни продажей.

– Папа решил стать охотником? – поинтересовалась я.

– Это для защиты, – ответила мама.

– Для защиты от чего?

– Спроси у отца.

Но я не могла найти для этого нужных слов.

Впоследствии дождь только усилился. Он шел и шел, с каждой ночью становясь все сильнее и сильнее, пока река не вышла из берегов. Вода хлынула в город, как песок заполняет нижнюю часть песочных часов. И только потом, после наводнения, отец сказал нам с Амелией, что он предвидел это, у него было предчувствие. Вот почему он начал готовиться, запасся всем необходимым.

По словам мамы, отец испытывал чувство вины из-за того, что не предупредил людей. Но кто верит в сны? Людям все время что-нибудь снится.

Меня начало раздражать, что мама беспрекословно его слушалась, исполняла его указания, даже если они казались неправильными. Она должна была готовить и убирать. Она одна отвечала за наше образование и присмотр. Она никогда не отдыхала. После ужина, вымыв посуду и убрав со стола, мама садилась штопать изношенную одежду, а отец читал свои информационные бюллетени.

Как раз в один из таких вечеров он заглянул в раздел объявлений. Там был список выставленных на продажу кур и тракторов, объявления об аукционах и прочих событиях: сдаче в аренду или присмотре за домом, организации совместных поселений в любом конце страны.

Отец перевернул страницу, и одно из объявлений привлекло его внимание.

Ферма в Колорадо. Дешево.