Записка от Луизы и каменная весточка от Рэя придали мне сил, на которых я продержалась еще какое-то время. Я думала об этих людях, вставая ранним утром и ложась спать вскоре после захода солнца. Я думала о них, когда не могла уснуть, и представляла, как вернусь к своим новым друзьям. Они не забыли меня. Но долго ли они будут обо мне помнить?

Однажды утром я вышла полить подсолнухи на грядке у дома и обнаружила, что они погибли, засохли. Всего за день до этого они были в полном порядке. Один-единственный день убил их.

Это был день беспощадного зноя. Растения не выдержали иссушающего, невыносимого пекла. Листья у них свернулись и стали хрупкими, как старая бумага или выгоревшие на солнце банкноты, придавленные камнями у Сторожевой Башни Пришельцев. Стебли превратились в сухие трубочки. Но самый жалкий вид был у головок. Их лепестки, бледные и сморщенные, сжались вовнутрь, как цветок-ловушка хищного растения.

Когда созревают семена, подсолнухи опускают отяжелевшие головки. Это их способ защититься, уберечь семена от птиц. Растения не приспособлены к тому, чтобы уберечь семена от нас, людей, самых жестоких хищников. Мы безжалостны, мы забираем все. Хотя мы же и сеем новые семена, сажаем растения заново и помогаем им вырасти.

Но в этот раз не получилось. Цветы у нашего дома погибли раньше, чем их семена успели созреть. Сердцевина подсолнухов стала твердой и черной. Семена сгорели, поджарились на солнце.

Я поставила тяжелый кувшин с водой на землю. За водой нам теперь приходилось ездить к другому колодцу. Я пошла искать отца. Он пропалывал то, что осталось от грядки с зеленью.

– Подсолнухи погибли, – произнесла я без всякого выражения.

– Что-нибудь можно спасти? – прервав работу, спросил отец.

– По-моему, нет.

– Ладно, это не основная _ _ _ _.

Так оно и было. Подсолнечник несложно растить. У него красивые цветы. Мама и сестра всегда радовались, глядя на ряды качавшихся возле дома подсолнухов. Амелия говорила, что они похожи на девочек в желтых шляпках, которые машут нам руками. Из семян можно делать масло и продавать его. Или продавать жареные подсоленные семечки. Мама пекла из семян хлеб, который она называла «хлеб из птичьего корма» и который мы с Амелией втайне ненавидели – настолько он был жесткий.

Отец не рассчитывал на подсолнечник как на источник дохода. Но другие культуры, на которые мои родители возлагали надежды, выглядели ненамного лучше. Эти растения были слишком маленькими, их тонкие стебли согнулись, как при увядании. Саранча уничтожила их целыми участками; поля после нее выглядели как обглоданный молью свитер.

Утро еще не кончилось, а по спине у меня уже струился пот, и голова болела. Из экономии мы все пили мало воды. Возможно, из-за жары, я не выдержала и вдруг выпалила:

– В какой момент ты наконец сдашься?

Отец, вернувшийся было к прополке, снова остановился.

– О чем ты говоришь, Тея?

– Когда вы с мамой скажете «хватит» и перейдете к «плану Б»?

Отец немного помолчал, не вставая с колен. Выдернутые и успевшие подсохнуть сорняки лежали рядом кучкой.

Я знала, что Колорадо изменит нас. Любое место влияет на тебя – порой незаметно, – пока ты не переедешь куда-нибудь еще. Только тогда становится понятно, что оставил ты и какой отпечаток это оставило на тебе. Жизнь в Долине быстрее и очевиднее всего изменила Амелию: у нее появились хрипы в легких. По ночам я просыпалась от ее кашля. Днем мне было слышно, как сестра приближается по коридору.

Но череда разочарований – пересохший колодец, нашествие саранчи, бури, – похоже, изменили и моего отца. С того дня, когда он накричал на меня за кухонным столом после найденной записки от Пейшенс, он стал как-то тише. Иногда я мельком видела его в окно. Он бродил по полям, качая головой. Когда он приходил в дом поесть – только поесть и поспать, – он смотрел в пол, куда угодно, лишь бы не на нас, как будто боялся встретиться с нами взглядом. У него даже глаза уменьшились.

До нас доносилось слабое блеяние коз. Я знала, что в первую очередь мы продадим их, а не кур. Козы дают молоко. Куры несут яйца. Но без молока обойтись легче.

– Тея… – произнес, наконец, отец, сев на корточки. – Это и есть «план Б».

– Я не понимаю, – сказала я, морщась от солнца.

– Переезд из Огайо. Покупка фермы в Колорадо. Это был наш «план Б».

– А Огайо был «планом А»? Что с ним оказалось не так?

– Он не сработал. У нас не было ничего своего, семейного. Мы ничего не могли добиться. Одного _ _ _ _ большого наводнения хватило бы, чтобы смыть нас всех, и нам некуда было пойти и не на что претендовать. У нас даже земля была не в собственности.

– Не все ли равно, в собственности земля или нет? – Я махнула рукой в сторону засохших подсолнухов и других едва живых, изрядно поредевших растений.

– Мне не все равно. И вашей маме тоже. Нам хочется почувствовать, что мы что-то создали сами или хотя бы работаем над _ _ _ _. Чтобы вы были в безопасности, что бы там ни творилось в мире. Мы хотим хоть что-нибудь оставить вам, девочки.

– То есть вы оставите нам пыль?

– Та жизнь, что была у нас раньше – ходить на работу, в школу, – это была не очень хорошая жизнь, не настоящая. Я устал от этих крысиных бегов, и твоя мама тоже. Потом я увидел сон, в котором мы жили здесь, счастливо и в безопасности.

Мне тоже приснился сон. Уже по крайней мере дважды на моей памяти.

Сон о красном небе.

Почему его сны важнее моих? Мы все послушались, собрали пожитки и уехали, потому что ему что-то открылось. А может быть, мне тоже что-нибудь откроется? Ему это не приходит в голову?

Подул ветер. С трассы поднялось огромное коричневое облако и поползло по дороге в нашу сторону. Собаки по всей ферме вскочили со своих мест, где они дремали в тени дома или присматривали за курами. Две собаки начали рычать – эти негромкие звуки отдавались у меня в груди.

По подъездной дорожке приближался автомобиль.

Такого раньше никогда не случалось. У нас никогда не было гостей.

Я окликнула отца, но он уже стоял, отряхивая руки. Джинсы его были в грязи, на коленях – оранжевые пятна. С недостроенной стороны дома хлопал на ветру пластик. Не было возможности подготовиться к встрече с незнакомыми людьми, причесаться, привести себя в порядок. Не оставалось времени хотя бы собрать собак, чтобы они не бежали к машине, или предупредить сестру: «Притворись, что занимаешься уроками».

– Что происходит? – В дверях дома появилась мама.

– Не знаю, – коротко ответил отец.

Автомобиль, направляющийся к нам по подъездной дорожке, был чрезвычайным событием. Он заехал уже слишком далеко, чтобы взять и повернуть обратно. Наша подъездная дорожка была слишком длинной, с выбоинами и норками луговых собачек. Он явно не случайно к нам свернул.

И пикап этот мне был знаком.