Я прятала уже несколько предметов. Призму Хелен, которой играла Амелия. Библиотечную книгу, которую скоро нужно было возвращать, и записку для моей сестры от Пейшенс Мисти.

Мне было трудно просто отдать записку Амелии. Беспокоило не то, как объяснить, ведь сестренка уже знала про Хелен, Рэя и Сэма, а то, что ей придется из-за меня лгать – уже не в первый раз. Амелия тайком хранила призму в своей наволочке. В темноте призма не могла пропускать через себя свет – а ведь она была для этого предназначена. Новая тайна жгла бы мою сестру изнутри, разъедая ей душу так же, как мои тайны пожирали меня.

Мне хотелось поговорить с мамой о Рэе, расспросить ее. Как понять наверняка, что любишь человека? Когда ему сказать об этом? Мне хотелось это знать. Хотелось научиться языку глухонемых и научить ему своих близких.

К тому же я знала, что Амелия не умеет лгать. Я уже научилась, а она – нет. У нее это очень плохо получалось, недоставало опыта. Она еще не писала писем по электронной почте в библиотеке, куда ей запрещали ходить. Она не встречалась украдкой с парнем, не держалась с ним за руки. И даже более того.

Я не стала раскрывать записку, которую Пейшенс несколько раз сложила и крепко сжала, как делают маленькие дети; это был уже не листок, а скорее кирпичик. Но и сестре я его не отдавала, прятала у себя.

А потом она нашла эту записку.

На выходных мы занимались домашними делами: уборкой и стиркой. Жаркий день тянулся медленно. Я проклинала наше самодельное моющее средство: оно раздражало кожу, а едкие пары щелочи щипали глаза. Отжав мокрые простыни, я развесила их на веревке во дворе. Пока я искала прищепки, тяжелая мокрая ткань хлестала по моему телу. Простыни сохли почти мгновенно. В этих местах все сохло.

Повернувшись к корзине за очередной простыней, я заметила Амелию: та стояла в дверях дома и держала в руке что-то белое.

– Что такое «пей-шен-с»? – В свои девять лет она читала медленно, по слогам, потому что мы плохо ее учили. Шагнув к сестре, я увидела у нее в руках измятый листок бумаги.

– Что там _ _ _ _? – Из-за угла дома появилась мама; лицо у нее было красным от жара плиты. Она относила теплый свежеиспеченный хлеб отцу.

Я поняла, что сейчас будет, в тот момент, когда мамина рука коснулась бумаги.

Меня охватило чувство страха – оно было похоже на тошноту и жар одновременно. Записку я прятала у себя под матрасом, но утром разобрала постели, чтобы постирать белье. Сестра, видимо, нашла ее, когда стелила свежие простыни.

– Амелия, это ты нарисовала? – спросила мама.

Я бросилась к ним, отбиваясь по дороге от норовившего схватить меня мокрого белья. Казалось, ноги налились свинцом и хотят развернуться и унести меня прочь, подальше отсюда. Мама встряхнула записку, чтобы рассмотреть ее получше.

Пейшенс Мисти нарисовала двух девочек. Одна была подписана «Пейшенс», вторая – «Амелия». Рядом стояли какие-то здания – может быть, вагончики на их ферме, а может, и дом нашей семьи. Вдалеке виднелись горы. А еще дальше – клубящееся облако пыли. Даже маленькая девочка изобразила на рисунке, полном надежд на дружбу, ужасную пылевую бурю.

– Тея, это же не ты…? – Мамин голос дрогнул, и незаконченный вопрос повис над двором, как тяжелые простыни.

– Это не я писала.

– А кто же тогда?

Тут Амелия поняла, что дело плохо, что она меня подставила, хотя и не знала, в чем именно.

– Прости, – быстро сказала она.

– Почему ты извиняешься? – осведомилась мама, продолжая разглядывать рисунок. – Это Амелия и Терпение[3]. С Терпением и правда нужно дружить. Верно, Амелия?

– Не знаю. Простите меня.

– Что скажешь, Тея? – Мама подняла глаза на меня.

– Там было написано мое имя… – Амелия, казалось, вот-вот расплачется. – Я думала, это для меня!

– Кто-нибудь может мне это объяснить?

Сестренку нужно было спасать.

– Я познакомилась с одной семьей, – призналась я. – Дети у них так же, как мы, на домашнем обучении. У них есть девочка, ровесница Амелии. Ее зовут Пейшенс. Я рассказала ей о тебе, Амелия. Она сказала, что хотела бы подружиться. Я думаю, она нарисовала тебя.

Амелия улыбнулась, но глаза ее блестели от слез.

– Как ты с ними познакомилась? Они заходили в кафе?

– Помнишь того сотрудника из администрации? Сэма? Я тебе о нем рассказывала.

Моя мама отрицательно покачала головой.

– Ну тот, с которым я колола дрова? Вообще-то, он часто приходит в кафе. И его внучатый племянник. Они очень добрые, и они брали… меня с собой, я знакомилась с местными жителями на фермах и ранчо, помогала по хозяйству.

– В каком смысле – брали тебя с собой? – насторожилась мама.

– Сэм ездит по долине, проверяет, как живут люди. Я тоже иногда с ним езжу.

– Больше чем один раз _ _ _ _ нарубить дров? Как ты это успевала это делать?

– Иногда Луиза меня отпускает…

– Ты уходила с работы? И не один раз? С незнакомым мужчиной?

– Сэм уже знакомый. Он хочет познакомиться с вами. С тобой и с папой. Пригласить нас всех на ужин… – Тут я поняла, что наговорила слишком много. Я выпалила все это в спешке, и по маминому лицу было видно, как сумбурно и ужасно все это прозвучало.

Но дело в том, что и это было далеко не все. Это была лишь часть того, что я делала, чему училась вопреки воле родителей. Мне казалось, что это не страшные, добрые тайны, что я совершаю хорошие поступки: читаю, учусь, завожу новых друзей. Но я поняла, что моя мама, очевидно, другого мнения. А уж отец точно не одобрит.

Он не хотел, чтобы мы с Амелией познавали мир. Для него домашнее обучение не было связано с фермерством. Он хотел защитить нас. Но в школах и библиотеках имелись такие технологии, как компьютеры и Интернет. В Интернете я успела узнать информацию, которая разительно отличалась от правды моего отца: как возделывали землю другие люди и как эта земля менялась.

Все газеты, все энциклопедии, все научные сайты были единодушны. Планета нагревается, времена года смешиваются и искажаются, как бумага в огне: лето становится жарче, наводнения мощнее, засухи суровей, а зимние бури сильнее.

И поднимается пыль.

Мама забрала записку у Амелии – детский рисунок в ее руках выглядел таким неуклюжим – и спросила:

– Где ты это нашла?

Амелия потрясенно молчала.

– Ладно, скажи, – кивнула я.

– Под кроватью Теи.

С этого момента для меня все было кончено.

Мы все вместе зашли в дом. Мама энергично обыскала мою постель и нашла под матрасом библиотечную книгу о Пылевом котле. Потом на всякий случай обыскала всю комнату и нашла призму в наволочке у Амелии.

– Это для колдовства? – Призму она держала подальше от себя, как будто могла обжечься.

– Нет, это наука, – объяснила я. – Если положить ее на солнце, она создает радугу.

Мать подняла на меня глаза: в них была паника, какой я раньше не видела.

– Тея, твоему отцу это не понравится. То, что это для науки, – даже хуже, гораздо хуже. Нам нужно…

– Что нам нужно? – В комнате появился отец.

Голос его звучал ровно, но глаза побелели, а зрачки сузились. С того самого дня у пересохшего колодца вид у него был затравленный, как будто он ждал новых бед и никакое несчастье уже не могло его удивить.

Оно только подлило бы масла в огонь.

– Что это? – Он взял призму из маминых рук и, не дожидаясь ответа, – мама хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов, – он задал вопрос, который звучал скорее как утверждение: – Ты лгала нам, Тея?

Он окинул взглядом комнату: библиотечная книга, развернутая записка, завернутый на кровати матрас.

Амелия повернулась и выбежала из комнаты. Кажется, она заплакала. Не знаю, что ее больше расстроило: то, что у нее уже никогда не будет подруги по имени Пейшенс, или то, что у меня явно будут неприятности.

Мои наказания всегда были связаны с лишениями; это казалось особенно тяжелым, потому что мы с сестрой и так были лишены многого, что имели большинство сверстников. Когда я забыла закрыть курятник на задвижку и нам пришлось повторно загонять кур, мне на неделю запретили есть яйца. «Уж лучше бы меня заставили почистить курятник», – думала я, чувствуя, как у меня урчит в животе.

Отец любил повторять, что все дали нам родители; поэтому он мог это все у нас отнять и охотно этим пользовался. Бывает и хуже, всегда говорил он.

Я никогда не интересовалась, как именно.

Когда он усадил меня за кухонный стол, мне подумалось, что сейчас я, кажется, это узнаю. Раз уж меня понадобилось усадить, дело плохо. Отцу явно нужно было собраться с мыслями.

Мне тоже.

– Я не понимаю, что с тобой происходит. – Он говорил тихо, и мне приходилось напрягаться, чтобы его расслышать. У меня снова начал болеть затылок. – Что толкнуло тебя на путь лжи, утаивания от нас _ _ _ _.

– Я не делаю ничего плохого. Я знакомлюсь с людьми. Я хожу в библиотеку. Большинство родителей обрадовались бы, если бы их дети читали книги.

– Мы не большинство родителей. А вы не _ _ _ _.

– А почему вы не такие, как большинство родителей?

– Мы считаем, что вас нужно растить по-другому, проще, – произнес отец снисходительным тоном, словно разговаривал с маленьким ребенком.

Таскать воду в дом вручную и мучиться у большой древней кухонной плиты, пытаясь приготовить еду, чтобы она при этом не подгорела, было совсем не просто. Но я спросила о другом:

– Вы думаете, в библиотеке мне грозит какая-то опасность?

Я украдкой взглянула на маму – та чуть заметно качнула головой в сторону и пожала плечами.

Я помнила о тех скромных успехах, которых, казалось, добилась в отношениях с ней, – например, она словно не замечала, какой грязной и уставшей я была в конце дня после поездок с Сэмом и Рэем. Когда в нашу комнату влетел отец, я была готова объяснить ей, почему меня так интересует наука и климат, и я была уверена, что мама поняла бы меня. Ну, хоть выслушала бы.

Это почти незаметное движение головой было молчаливым предупреждением: я зашла слишком далеко в разговоре с отцом. Но приходилось идти еще дальше.

– Почему вы думаете, что мне грозит опасность? – спросила я.

Отец придал лицу такое выражение, которое означало, что у него и в мыслях такого не было.

– Мы не думаем, что тебе угрожает физическая опасность, Тея. Мы думаем, что на вас могут влиять силы, которые мы не одобряем, и вы сами не заметите, как _ _ _ _.

– Только не вы, а ты. Это не то, во что вы оба верите. Это всегда только твое мнение, а мама вынуждена соглашаться. Это твоя фантазия – поселиться здесь. Вовсе не обязательно было создавать себе такие трудности. Для нас такая жизнь гораздо тяжелее, чем для тебя. – Эти слова вылетали из меня, как луч света из призмы. Я не могла их остановить. – И ты знать ничего не желаешь о моей глухоте. Ты никогда не думаешь обо мне, о том, каково мне! Что я, может быть, не такая, как ты.

– Все, что мы делаем, мы делаем для вас, – произнес отец.

– Нет. Не для нас. Вы делаете это для себя… сэр.

С минуту мы сидели молча. Я думала, что отец вот-вот взорвется, но я свой гнев выплеснула, а он просто ждал и понемногу вскипал от злости. Потом он продолжал еще более холодно и отстраненно, и от этого было только хуже, потому что говорил он тихо и вкрадчиво, а у меня от напряженного внимания и так раскалывалась голова.

– Ну хорошо, Тея. Тогда расскажи.

Я взглянула на маму, но ее лицо ничего не выражало.

– Не понимаю, – сказала я.

– Я не думаю о том, каково тебе? Ну расскажи мне, каково это.

Я помолчала, вслушиваясь в тишину. Изо всех сил напрягая слух, я слышала в основном биение пульса у себя в ушах.

Я не слышала плач Амелии – хотя она, наверное, плакала. Я не слышала собак во дворе, хотя они, возможно, скулили или царапали дверь, надеясь попасть в дом. Я слышала шум моторов на трассе неподалеку, но не могла определить, грузовики это или мотоциклы, удалялись они или приближались. Я не слышала тиканья часов на кухне, просто знала, что они идут: у них подрагивали стрелки. Чужое дыхание, шепот, вздох – все это было мне недоступно.

– Мне очень одиноко, – только и сказала я.

Может быть, я надеялась, что отец прислушается; в конце концов, он сам спросил. Но тут же стало ясно, что спрашивал он не всерьез. Не хотел он ничего знать.

Отец резко поднялся из-за стола; стул упал с таким грохотом, что мы с мамой вздрогнули.

– Если тебе так тяжело, если ты так одинока, тебе нужно проводить больше времени со своей сестрой, – произнес он с сарказмом.

Мама не отрывала глаз от лежащего на полу стула.

– Мне было одиноко, – начала я. – Но потом я стала ходить в библиотеку и помогать Сэму, и…

– Что бы это ни было, теперь этому конец.

– По-моему, если бы вы познакомились с Сэмом, Капитаном и всеми людьми, которых я встретила в городе…

– Не буду я ни с кем встречаться. И ты тоже. Ни тайком, никак. Хватит _ _ _ _.

– Хорошо… Буду ходить только на работу и домой, и все…

– Нет. Это уже пройденный этап. – Отец, продолжая стоять, отрицательно покачал головой. – Этот план не _ _ _ _. Работать ты больше не будешь.

– Что ты хочешь сказать? – спросила я, надеясь, что ослышалась.

– Хватит. С работы ты уволишься.

– Я не могу. Разве нам не нужны деньги? – обратилась я к маме.

А как же Хелен и другие мои замечательные новые знакомые? Мама, кажется, собиралась что-то для нас придумать? Но теперь я поняла, что это была лишь мечта: когда мы вместе работали на кухне, мама поделилась со мной всего лишь мечтой. Тогда это было можно. Но не сейчас, не при папочке, который позаботится о том, чтобы ничьи мечты не сбылись.

Ничьи, кроме его собственных.

– Нам нужно, чтобы ты была дома, в безопасности, с сестрой. Вот что нам нужно. – Отец, который стоял, опершись о стол кулаками, резко от него оттолкнулся.

– Я не могу просто так бросить Луизу. Она на меня рассчитывает.

– Мама ей скажет.

– Но я должна в понедельник с ней поговорить.

– Понедельник ты проведешь здесь. Ты больше не будешь _ _ _. Никогда.

– Папа…

– Я больше не верю тебе. Пока тебя нет дома, мы понятия не имеем, где ты находишься и что с тобой может случиться… Поэтому ты должна оставаться здесь. Скажи себе спасибо, Тея. Ты сама себе это устроила. – Отец повернулся ко мне спиной, и дальше я уже плохо слышала: кажется, мне поручалось учить Амелию, чтобы мама была посвободней. Пытаясь унять боль в висках, я кое-как восстановила смысл сказанного.

– Папа, я не учитель. Мне всего шестнадцать лет.

– А ты постарайся.

Затем он вышел из дома, так хлопнув сетчатой дверью, что она загудела.

Мама нагнулась, чтобы поднять стул.

– Тея… – начала она.

Но я вышла из комнаты.

Амелия лежала ничком на кровати в нашей комнате. Когда я вошла и тихо прикрыла за собой дверь, она подняла голову с подушки. Лицо у нее покраснело и опухло.

– У тебя неприятности из-за меня? – спросила она.

– Нет. – Я села на свою койку.

Теперь это моя тюрьма. Эта комната, этот дом, эта ферма, которая, по обещаниям моих родителей, должна была стать большой и просторной, – и вот я уже уперлась в ее границы. Мне нужно было больше пространства, больше людей, больше времени. Больше, еще больше. Мне нужно было еще что-нибудь. Я думала о Рэе и его камнях, об Элмере и его книгах. А мне чем заняться в жизни? Как мне это выяснить, сидя здесь взаперти?

Прижав к лицу подушку, я закричала в нее.

– Что с тобой? – испугалась Амелия.

Я отбросила подушку. Тяжесть утраты потрясла меня. Мне было отказано в общении с внешним миром, в уроках с Рэем, в новых друзьях.

– Я все запорола, – ответила я сестре. – И нет никакой возможности все это вернуть, рассказать ему…

– Кому рассказать?

– Я потеряла свою работу, друзей, Рэя…

– Кто такой этот Рэй? – Амелия была вся внимание: уселась на кровати, скрестив ноги, и заговорщицки положила подушку себе на колени.

– Парень, с которым я познакомилась, – сказала я. – Он меня многому научил.

– Чему научил?

Меня раздирали противоречивые чувства: опасение, что я и так уже слишком много наговорила, боролось с желанием поделиться своей тайной, выложить все. Информация жгла меня изнутри, желая вырваться на свободу и стать достоянием общественности.

– Например, языку глухонемых.

Амелия не стала спрашивать, зачем мне это понадобилось. Не принялась уверять меня, что я прекрасно или вполне приемлемо слышу и одного языка мне достаточно. Ничего подобного. Я успела представить себе всякие вопросы, протесты и обвинения, которые могла бы услышать от сестры. Они канули в небытие, так и не прозвучав. Амелия все поняла.

– Научи меня, – попросила она.

– Я очень мало знаю.

– Но больше, чем я.

– Я только начинала учиться.

– Ну и пусть. – Амелия устроилась на кровати поудобнее, словно готова была провести так всю ночь. – Мы можем учиться вместе.

У меня сохранилась еще одна библиотечная книга, которую мама не нашла. Она была спрятана под домом, в углублении между внешней стеной и землей. Видимо, грунт там частично выветрился, а может, фундамент дома изначально не был сплошным. В нем образовалась небольшая щель, и за стеной получился защищенный от дождя карман. Хотя никакого дождя и не было.

Обнаружив этот прогал и спрятав в нем вторую библиотечную книгу – пособие по языку глухонемых, – я мысленно поблагодарила Катберта за его криворукость.

Рэй говорил, что я не смогу научиться по книге всему. Можно научиться только у другого человека. Но не у слышащего, конечно, уточнил он. Слышащие не живут с этим. Они не являются частью культуры.

А с чем живу я? В какой культуре? Мне казалось, что я разделилась на две половины. Не вполне слышащая, не до конца глухая. Я существовала как бы в дверном проеме. Рэй предложил мне способ проникнуть с ним в комнату. Но теперь Рэя со мной не было, и я вновь оказалась на улице.

Я знала, что одной книги недостаточно, но больше у меня ничего не было.

Наступил понедельник. Небо было затянуто желтой дымкой. Но облака не предвещали дождя. Как всегда, впрочем.

Амелия проснулась раньше меня, оделась в полумраке и, как полагается хорошей девочке, заправила постель. Она торжественно расчесала волосы двадцатью пятью движениями, как будто нам было куда идти и кто-нибудь мог нас увидеть. Затем она осторожно потрясла меня за плечо, не зная, что я только притворяюсь спящей, а на самом деле наблюдаю за ней сквозь ресницы.

– Подъем, скоро завтрак!

Мне и так было тошно, а от жизнерадостного тона сестры стало еще противней. Захотелось прикрикнуть на нее: «Не будет никакого завтрака, если мы с мамой его не приготовим!»

Застонав, я вылезла из постели. Не глядя натянула одежду. Выйдя на кухню, даже не посмотрела на мать. Механически потыкала кочергой в печные угли и высыпала овсяные хлопья в большую кастрюлю, которую мама уже наполнила водой. Драгоценной водой. Я вспомнила те времена, когда она была повсюду – когда она затопила наш город. Вспомнилось, как я гуляла по лесам Огайо, как капли дождя и росы падали с веток деревьев, если их задеть, как ботинки вязли в весенней грязи. Тогда я и не подозревала, что буду скучать по всему этому. Так много простой и доступной воды.

Мама заваривала кофе. Я повернулась в ее сторону, чтобы взять деревянную ложку, и мы с ней столкнулись в тесной полутьме.

Я пробормотала извинения, а мама протянула руку и ласково придержала меня за плечо.

– Прости меня, – сказала она.

Взгляд у нее был усталый; по этой или по какой-то другой причине она не смотрела мне в глаза.

– За что простить?

– Я не знала… что ты познакомилась со столькими людьми. Что у тебя появились друзья. Жаль, что ты не можешь быть с ними.

– А почему не могу?

– Тея… – Она отпустила мою руку. – Твоему отцу нужно, чтобы ты его слушалась. Он должен знать, что вы с сестрой дома, в безопасности.

– Есть и другие безопасные места… мэм.

Думаю, она услышала последнее слово – так я обращалась к ней только в состоянии крайнего раздражения. Интонацию она, должно быть, тоже уловила; у нее-то со слухом все в порядке. Но она уже занялась чем-то другим. Ведь на ферме полно дел. Ими можно заниматься бесконечно и прикрываться ими, как щитом.

Так я и сделала. Я приготовила завтрак, старательно не обращая внимания на отца, когда он пришел поесть. Это было довольно легко, поскольку он старательно не обращал внимания на меня. Потом я убрала со стола. Когда все было прибрано, мама уехала на работу, а мне пора было помочь Амелии с учебой.

– Давай ты поучишь меня языку глухонемых, – попросила она.

Отец был в поле. Мама на работе; что она скажет Луизе? Что скажут Рэй и Сэм, когда придут в кафе и увидят, что меня там нет? И никаких объяснений или извинений с моей стороны, никакой возможности поговорить с ними, связаться и объяснить ситуацию. В сотый раз я пожалела, что у меня нет телефона.

– Я не знаю языка глухонемых, – ответила я Амелии.

– Немножко же знаешь…

– Вообще-то, мы должны заниматься уроками… – Я заглянула в оставленное мамой пособие: «Приключения в домашнем обучении!» В названии был восклицательный знак, как будто кому-нибудь могло быть интересно читать эту тонкую, серую, выцветшую книгу. Я посмотрела год издания: 1992.

В таких же пособиях я хранила свои письма друзьям, зная, что не смогу их отправить, да и писала я их главным образом самой себе. Я перестала это делать, возобновив переписку с Элли по электронной почте. Но теперь я вновь не могла ей ответить.

– Научи меня чему-нибудь, что может мне пригодиться, – не отставала Амелия.

– Тебе могут пригодиться дроби, – ответила я. – В кулинарии язык глухонемых тебе не пригодится.

– Пригодится.

– Чтобы общаться со мной?

– Например, с тобой.

Было раннее утро. Мама уехала на весь день, а отец раньше, чем через час, в дом не вернется. Я достала книгу из тайника.

Знаки, которые казались важными мне: любовь, парень, подруга, сестра.

Знаки, которые заинтересовали Амелию: собака, сестра, конфета, курица.

– Не понимаю, почему мама с папой скрывали это от тебя, – сказала Амелия, когда я, наконец, уговорила ее закрыть книгу, и мы спрятали ее обратно под дом.

– Не знаю… – Я отступила на шаг, проверяя, не торчит ли краешек книги из тайника. – Может быть, они сами не знали, как лучше. Они думали, что это правильно – заставлять меня внимательно слушать, читать по губам и стараться быть такой, как все остальные.

– Но ты не такая, как все.

В школьном автобусе я иногда слышала, как мое имя произносят за спиной громким шепотом и смеются. Задолго до того, как Эмили, Фрэнки, Джун и Изабель бросили меня, учителя перестали вызывать меня читать что-нибудь вслух в классе, а в группы и команды меня брали в последнюю очередь.

Проходя по коридору, я часто слышала странный шум: видимо, кто-то за моей спиной передразнивал меня, изображал мое замешательство и то, как я постоянно переспрашиваю: «Что?». Вряд ли Амелия помнила те времена, она была еще маленькой.

– Да, в школе было не очень приятно.

– Дети – отстой, – сказала Амелия, которая сама еще не вышла из детского возраста. Я невольно улыбнулась.

– Чем теперь займемся? Математикой?

– Думаю, надо сделать перерыв.

Я старалась не показывать ей своего огорчения из-за того, что меня оставили дома. Я старалась не расстраивать сестру, превратить все это в игру. Но досада переполняла меня, и из-за этого я делала все медленно, притворялась, подыгрывала маленькой сестренке, уступив ей инициативу. Мысленно я была далеко от дома – с Рэем, мы ехали по грунтовой дороге, держась за руки. Я беседовала с Хелен о свете, а с Гасом – о погоде. Я ела сэндвич, сидя в кузове пикапа.

Я должна была присутствовать, участвовать, составлять компанию Амелии, которая бегала по ферме с намерением показать мне, что нового случилось в жизни кур. Но в душе я чувствовала себя покинутой и одинокой. Сэм, наверное, уже отправился объезжать Долину. Интересно, Элмер сейчас спит в библиотеке или дописывает очередную главу? Что почувствовала Луиза, узнав, что я не смогу ей больше помогать? Я представила, как она бродит одна по пустому кафе, словно привидение. Семья ее оставила. А теперь и я.

«Я сама во всем виновата», – подумала я. Я была слишком неосторожна, почти каждый день встречалась с Рэем и Сэмом, таила слишком многое и думала, что секреты никогда не раскроют.

Как могла, я изображала интерес к тем небольшим усовершенствованиям, которые произвела в курятнике Амелия: соорудила для его обитателей пандусы и огородила участок территории для защиты от ястребов. Но тут сестра посмотрела на меня с подозрением, так плотно сжав свои тонкие губы, что их стало почти не видно. Я заставила себя слушать, что она говорит…

Хотелось надеяться, что с Луизой все в порядке, что она не слишком много работает. Может быть, и Капитан не обиделся, что я больше не появляюсь. Он как-то быстро перестал говорить о новых поступлениях, с которыми ему нужно было помочь разобраться. Может быть, никаких новых книг в библиотеку и не поступало, а вся эта история – просто предлог, чтобы привести меня и дать мне шанс завести друзей.

Амелия показывала, как открывается дверь курятника, чтобы куры могли свободно входить и выходить за пределы огороженной территории. Она поводила дверцей туда-сюда, затем замолчала и тихонько вздохнула.

Мне показалось, она обиделась на меня за то, что я ее не слушаю. Я уже собиралась как-нибудь ее похвалить за усердие и изобретательность, когда она сказала:

– Папа всегда считает, что все делает правильно.

– Что?

Она вылезла из курятника. Пернатые питомцы вились вокруг нее, как облачка высотой по щиколотку.

– Ты говорила _ _ _ _ правильней заставлять тебя читать по губам, а не учить язык глухонемых? Он всегда так делает. Он считает, что забрать нас из школы – это правильное решение. Он думает, что переехать сюда – правильное решение. – Одна курица приблизилась к Амелии, та взяла ее на руки и прижала к груди. Курица перестала кудахтать, словно успокоилась в ее руках. – А вдруг все это неправильно?

Мы с сестрой уже давно так не разговаривали – наедине, спокойно, не отвлекаясь на родительские поручения. Амелия оказалась более вдумчивой, чем мне казалось. А может быть, она изменилась. За то время, что я ездила на работу и занималась своей жизнью, сестра успела вырасти.

– Папа одержим идеей правильных решений, – продолжала Амелия. – Может быть, переезд сюда был правильным решением, а может, и нет. Правильно для _ _ _ _? Для нас? Или для него? Как понять, что это было правильно? Мы узнаем это только в самом конце.

Как мы это узнаем?

Я проследила за взглядом Амелии. Она смотрела в никуда, на поля и проходившую за ними дорогу. Она переняла этот взгляд у мамы.

– Может быть, все дело в том, что надо адаптироваться. – Я придержала проволочную дверцу, чтобы Амелия могла вылезти из вольера с курицей в руках. – Да, переезд сюда пошел не так, как планировалось. И что дальше? Попробовать что-нибудь другое?

– Похоже, у мамы с папой это не очень-то получается…

– Ага, – кивнула я.

Амелия выпустила курицу, и та убежала, хлопая крыльями.

«А получится ли у меня?» – подумала я.

Одиночество давило на меня, как зной. Как могла, я составляла компанию Амелии. Была вежлива с отцом. Готовила ему обед, когда он возвращался с поля, убирала за ним посуду. Он то появлялся, то исчезал из дома, как стрекоза. Его тоже не привлекало наше общество. А еще он не хотел разговаривать со мной, своей полуглухой дочерью.

Когда мама ближе к вечеру вернулась домой, мне стало совсем грустно. Это я должна была приехать сейчас на машине. Может быть, так все это время чувствовала себя Амелия, когда меня целыми днями не было дома?

Мама припарковала автомобиль и улыбнулась, глядя на нас и сбежавшихся собак. Потом перегнулась на заднее сиденье и достала пирожные и печенье.

– От Луизы.

– Она что-нибудь сказала? – спросила я. – Про то, что я уволилась?

Мама покачала головой, на ее лице появилось странное выражение.

– Она все поняла. Она будет скучать по тебе, но она _ _ _ _. Семья важнее всего.

Если важнее всего семья, не должно ли это хотя бы иногда распространяться на каждого члена семьи, включая меня?

Когда меня забрали из школы в Огайо, я почувствовала себя отрезанной от мира. Но вскоре у нас появилась группа домашнего обучения, Элли и Энджи, а также подруги моей сестры. Тогда это были короткие поездки в город, настолько маленький, что невозможно было куда-нибудь пойти, не наткнувшись на кого-то из знакомых. Мама часто шутила, что ей приходится наряжаться каждый раз, выходя из дома. Потому что никогда не знаешь, с кем столкнешься, но с кем-нибудь – обязательно.

В Колорадо дорога в «город» – состоявший из библиотеки, заведения Луизы, магазина и почты – была намного длиннее. Время здесь текло медленно, как вода в ручье – вроде того, что протекал за домом Рэя, а сейчас пересох и превратился в пустое русло с запекшимся и потрескавшимся дном.

В этой долине случайных встреч не бывало. Не было причин наряжаться. Никто здесь даже не знал папиного номера телефона.

А у меня не было номера Рэя.

Я отнесла корзинку от Луизы в дом. Мама задержалась во дворе: Амелия взялась рассказывать ей, как мы провели день. Я не сомневалась, что про язык глухонемых сестра умолчит. Она, как и я, понемногу училась скрытности. Нам приходилось умалчивать о том, что могло рассердить родителей, особенно отца, и вызвать неприятности.

Но в ее голосе звучала такая радость, что это меня почему-то еще больше расстроило. Конечно, Амелия довольна, что я наконец-то весь день просидела дома. Она единственная, кто выиграл в этой ситуации.

Зайдя на кухню, я распаковала корзинку. Кексы с шоколадной крошкой, булочки с черникой, большие, мягкие, пахнущие корицей печенья. «Возможно, Луиза испекла их специально для Амелии, – подумала я. – А может быть, даже – это уж совсем фантазия – печенья испек Элмер».

На дне корзины мои пальцы нащупали что-то еще.

Это был крошечный свиток, листочек бумаги, свернутый в трубочку, как карта сокровищ. Это мог быть случайно оставленный в корзине чек кассового аппарата, скрутившийся на конце ленты в рулончик. Но нет. Я знала, что это не так.

Мама и Амелия продолжали разговаривать во дворе, но для меня это было лишь тихое неразборчивое бормотание – вероятно, так должен шуметь океан. Стоя над кухонной раковиной, я развернула свиток.

Я узнала почерк Луизы, который помнила по этикеткам сэндвичей в кафе. Салат с курятиной. Индейка по-швейцарски. Иногда она писала этикетки на стаканчиках, делая ошибки в именах, в том числе и моем. Тея. Это сокращение от «Амальтея».

Когда появилась на свет моя сестра, мне стало трудно отличить собственное имя от ее. Амальтея, Амелия. Я не слышала разницы. Не могла понять, кого из нас зовут родители. Так что мне пришлось измениться, приспособиться. Пришлось взять новое имя.

Скрученная в крохотный свиток записка была написана почерком моей начальницы. Она не указала адресата, но я знала, что это послание для меня.

«Не сдавайся», – писала Луиза.