В машине я задремала. Жара и однообразие дороги убаюкали меня, как качка на корабле. Мне приснился океан полей. Но с полями что-то было неладно. Они поднимались все выше и выше. Потом я поняла: дело не в том, что земля поднимается.

Это небо опускается.

Но небо в моем сне было неправильного цвета. Оно было красным.

Я проснулась от толчка.

– Он постоянно меняет их, делает новые таблички, – говорил Сэм, глядя на дорогу. – Каждый раз что-нибудь _ _ _ _. Не знаю, где он берет столько дощечек.

Некоторые таблички соседа были картонными. Но я даже спросонок могла сказать, откуда дощечки. В бинокль я видела полуразрушенные сараи этого человека, больше похожие на гору досок, чем на строение. Он разбирал их по дощечке, чтобы написать что-нибудь еще.

Мы свернули на очередную – извилистую – подъездную дорожку, и в конце нее я увидела несколько трейлеров и загонов. Привлеченные шумом двигателя и облаком поднятой нами пыли, из дома вышли люди. Увидев их, я сразу поняла, почему Сэм выбрал эту ферму.

Здесь были дети.

Как только пикап остановился, они подбежали к нам: девочка и два мальчика – и принялись стучать по дверце кабины. Мне вдруг стало очень жаль, что сестра сейчас не со мной. Я попыталась прогнать беспокойство и сосредоточиться на детях – они облегчили мне эту задачу, с криком ухватив меня за руку.

Сэм пошел поговорить со взрослыми, стоявшими поодаль. Один из мальчиков ухватился за Рэя. Они взяли нас в плен и провели по своей усадьбе, показали собак – помесь лаек с волками; сарай; черную домашнюю свинку, которая хрюкала и скакала вокруг нас, быстрая, как ягненок.

Мальчики были младше, а девочка на вид примерно одного возраста с Амелией. Я спросила, сколько ей лет – оказалось, восемь, я угадала – и учатся ли она и ее братья в школе.

– Двоюродные братья, – поправила она меня.

Когда мы закончили осмотр амбара, мальчики весело забрались по лестнице на сеновал. Мы не спеша поднялись следом. Девочку звали Пейшенс; она сидела со мной и Рэем на площадке в верхней части амбара, а мальчишки швыряли друг в друга охапками сена. С этой стороны чердака было огромное окно, выходившее на небо. Солома, сложенная там, оказалась такой теплой, что я удивленно взглянула на Рэя.

– Солнце нагрело, – объяснил он.

Как многого я еще не знала. Девочка что-то сказала, и я повернулась к ней.

– Мы ходим в школу, – повторила она.

– Ходите? А куда?

Она указала в окно, не на какое-то далекое здание, а на фургон, стоявший прямо во дворе.

– Вот наша школа.

– Вас учит твоя мама?

Она кивнула.

– Ты когда-нибудь ходила в другую школу?

– Я бы хотела, но…

– Тебе бы познакомиться с моей сестрой… – вздохнула я.

– Она любит свиней?

– Обожает.

Мы снова посмотрели на мальчишек – те кидали сеном в Рэя и громко смеялись; в воздухе кружилась пыль. Мы с Пейшенс вели себя тихо, не устраивали беспорядка. Мы же девочки; нас с детства приучали вести себя тихо и незаметно. Словно нас вообще нет на свете.

Затем фермеры пригласили нас пообедать с ними. Их фамилия была Мисти. Поначалу сюда, в долину, переехали родители мальчиков, потом родители Пейшенс и дедушка. Они пытались выращивать овощи, как и мой отец, а заработать денег смогли, разводя и продавая собак. Мне было неловко у них есть, но я поняла, как это делается – как передается доброта. Сэм помог им – устроил несколько встреч в администрации, разобрался с письмом из банка, – а они, в свою очередь, нас покормили.

После обеда Сэм с мужчинами пошел осмотреть сломанный забор, а мы с Рэем взялись убирать со стола. На участке был большой мусорный контейнер. Мы собрали пластиковые тарелки и бумажные салфетки, а пищевые отходы выбросили в ящик для компоста.

– Похоже, они не сдают мусор на переработку, – задумчиво произнес Рэй, глядя на контейнер.

– Если поговорить с этой семьей об изменении климата, как думаешь, они бы нам поверили?

– Нам?

– Неважно, кому-нибудь. Они бы прислушались?

– Не знаю. О погоде все _ _ _ _. Такие вещи трудно не заметить.

– Если очень хочется не замечать, то можно, – ответила я, вспомнив своего отца.

– Но если убедить себя, что чего-то на самом деле нет, оно же не исчезнет. Это ведь не монстр в шкафу.

– Нет конечно. – Я видела, как на наш дом обрушилась буря, а в поездке с Сэмом и Рэем видела пылевое облако. И приснилась мне, должно быть, пылевая буря. Но там небо было красным, а не бурым. – Оно не прячется. Оно гонится, чтобы поглотить тебя. Это такой монстр, который бегает за тобой.

Рэй пошевелил пальцами.

– Рэй. Когда ты так делаешь, не забывай, что я не знаю языка глухонемых. Меня этому не учили. Я не понимаю.

Мы постояли, молча глядя друг на друга. Нельзя сказать, что это было грандиозным признанием с моей стороны, просто напоминанием. Он знал, что я не ходила в школу и что у меня за родители.

Слышащие. Все вокруг меня были слышащими. Но все же, произнеся эти слова вслух, я призналась Рэю, что мое место и не в моей собственной семье, и не с ним. Где же мне найти своих? Я не все понимала, когда ко мне обращались родители. Я почти ничего не понимала, когда Рэй пытался объясниться жестами. Мне было бы трудно общаться даже с таким же человеком, как я сама.

Мне вдруг стало слишком жарко. Из мусорного контейнера несло кисло-сладким запахом тухлятины. У меня закружилась голова, и я почувствовала себя плохо. Почему мне все время плохо? Что бы я ни делала, что бы я ни пыталась сказать, как бы я ни старалась, у меня ничего не получается. Я повернулась, едва ощущая землю под ногами, и быстро зашагала обратно к амбару, не разбирая, куда иду, и понимая только, что надо уйти. Сено пахло пылью – для меня теперь это был запах разрушения. Запах заброшенности и разложения.

У двери на меня с жужжанием налетело какое-то насекомое, и я вздрогнула, приняв его за саранчу, но это оказался всего лишь шмель, привлеченный запахом мусора. Он ошалело развернулся в сторону цветов лаванды. Головки фиолетового растения покачивались на ветру – один из немногих ярких цветов в этих выжженных солнцем местах.

Потом в амбаре появился Рэй. Я не слышала, как он подошел.

– Хочешь, я тебя научу? – спросил он. – Научу языку глухонемых? Я не учитель, но можно попробовать, пока не начнутся занятия в Грейндже… или ты не найдешь себе настоящего учителя…

– Сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу найти настоящего учителя.

– Я могу научить тебя тому, что знаю сам. Или, по крайней мере, попытаюсь. Помогу тебе начать.

– А вдруг мне уже слишком поздно начинать?

– Да нет, не поздно.

– Вдруг у меня ничего не получится?

– Ну, поначалу, наверное, так и будет, – улыбнулся Рэй.

– У меня такое чувство, что я не справлюсь… со мной что-то не так, до меня все плохо доходит…

– Не говори так, – твердо произнес Рэй. – С тобой все в порядке. Ты в полном порядке и очень способная. Ты умеешь слышать, Тея. Ты очень внимательная.

Слова Рэя навели меня на мысль, как по-разному можно слушать. Например, о чем говорило небо, когда оно потемнело перед пылевой бурей, и каким тогда застойным и неправильным казался воздух. Вспомнились куры Амелии, забившиеся в свой курятник. А надписи на табличках соседа Гаса – они же буквально кричали!

Потом я вспомнила свой сон по дороге сюда.

– Рэй… По-моему, происходит, что-то неладное… Мне кажется…

Не знаю, что я собиралась сказать и что сказала бы. Слов у меня было так много – и при этом ни одного не находилось. Слова эти выражали в основном чувства; хотя, в общем-то, только одно – ощущение жуткого страха. Черная метель. Черное воскресенье. Новый Пылевой котел… Возможно, я видела эти признаки, я чувствовала.

Но я не видела, не обращала внимания на то, что было прямо передо мной. Взгляд Рэя: решительный, твердый и полный светлой надежды. Он наклонился и поцеловал меня.

Это был очень нежный поцелуй. Первый в моей жизни.

Волшебство закончилось, когда Рэй вдруг произнес:

– Прости.

Я не ослышалась? Лаванда у него за спиной сияла ярче прежнего. Пчелы порхали вокруг нас, как звезды. А он извинился?

– Что? – переспросила я.

– Мне нужно было спросить разрешения. Можно _ _ _ _?

– Что можно?

– Можно мне было делать то, что я только что сделал?

Сердце у меня в груди готово было взорваться.

– Можно было.

– Могу ли я сделать это еще раз?

– Да, – ответила я.

Итак, у амбара на ферме Мисти я поцеловалась второй раз в жизни. Второй поцелуй был дольше, чем первый. Мне казалось, что грудная клетка отделяется от тела, а легкие превращаются в трепещущие огненные крылья. Все тело стало каким-то невесомым и трепетным. Я превратилась в золотистое солнышко, оранжевое, как желток хорошего фермерского яйца – такого, каких еще не несли наши куры в Колорадо, но когда-нибудь обязательно снесут.

Мы целовались, пока нас не прервали. Оказалось, один из мальчишек подсматривал за нами из-за амбара.

– Эй! – Рэй оторвался от меня, и мальчишка бросился бежать.

– Никому не говори! – крикнула я вслед.

– А, Сэм не рассердится, – сказал Рэй. – Ты ему нравишься. Мы о тебе говорили.

– Мой отец рассердится.

Рэй посмотрел на меня и снова заправил волосы за ухо. Всего несколько секунд назад эти губы касались моих. Эти руки, подрагивая и не прикасаясь, почти обнимали меня и были так близко, что от них словно било током.

Рэй замечал, когда я его не слышала. Он повторял сказанное в точности, не меняя слов. Желая слышать меня и быть услышанным, он старался всегда находиться со стороны моего здорового уха.

Он по-прежнему казался мне загадочным: коллекция камней, городская школа и тому подобное. Он ездил из Денвера в Долину и обратно, от глухих друзей к слышащим, переходя от говорения вслух к общению жестами. Как ему это удавалось? Каково это – пытаться быть и тем и другим, жить обеими жизнями, а не притворяться все время, как я? Выражение его лица изменилось, как притухает свет, только что ярко сиявший над ручьем, когда солнце скрывается за облаком.

Я поняла, что слишком долго и пристально на него смотрела.

– Но если бы вы с моим отцом познакомились, ты бы ему понравился, – поспешно заверила я.

В глубине души я понимала, что это неправда. Отец пришел бы в ужас; мне бы навсегда запретили покидать ферму. Отец отверг бы любую возможность узнать Рэя поближе и даже знакомиться бы отказался.

Рэй повернулся в сторону: услышал, что кто-то идет. Это был Сэм, возвращавшийся с пастбища, вокруг которого сломался забор.

– Пора ехать, ребята, – сказал он.

Когда мы собрались уезжать, дети вновь собрались возле машины. Прощались мы дольше, чем знакомились: обещания навестить их снова, приехать с семьей…

Пейшенс сунула мне в руку листочек бумаги:

– Это для твоей сестры.

На этот раз я села с края, у окна. Меня слишком волновала близость Рэя, а сидя глухим ухом к нему было проще не обращать на него внимания. Иногда мне казалось, что мира слева от меня вообще не существует. Ведь если чего-то не слышишь – этого для тебя как бы и нет.

Сэму наше молчание, судя по всему, не показалось странным. Наверное, он решил, что мы устали после жаркого дня. По пути сюда я уже задремывала и видела тот сон…

Рэй взял меня за руку.

Наши пальцы встретились, переплелись в тесном промежутке между нами на сиденье. Я тут же забыла о своем сне и о раскаленном красном небе. Потом Рэй положил наши сплетенные руки себе на колени, где Сэму их было прекрасно видно.

Дорогая Элли,

Ты не поверишь, что произошло. Я наконец-то целовалась. Он мне нравится, и я ему верю, а больше ничего не надо. Этого, кажется, достаточно.

Дорогая Тея,

Расскажи мне все.

Мы с Рэем встречались в библиотеке. Мы встречались в кафе, и Луиза угощала нас бутербродами и холодными напитками. Мы садились за садовый столик, ели, смахивали крошки, и Рэй начинал учить меня языку глухонемых.

«Начнем с самого главного», – сказал он. – «Меня зовут…» «Прижимаем на каждой руке указательный палец к среднему и складываем перед собой крест из этих сдвоенных пальцев». Буквы алфавита, по словам Рэя, запомнить легко, но используются они не слишком часто – только в именах или словах, которые ты не умеешь передать одним жестом. Буква А – рука сжата в кулак. В – прямая ладонь, большой палец согнут и прижат к ладони. С – рука сложена чашечкой, как ее прикладывают к уху, не расслышав слова.

Рэй был терпеливым учителем, но я расстраивалась из-за каждой ошибки.

– Можешь найти хорошие видеоролики в Интернете, – начал он и тут же осознал свою ошибку.

У меня нет телефона. Наша ферма – мертвая зона. Наш темный дом, который Рэй никогда не видел и, очень надеюсь, никогда не увидит.

– В смысле в библиотеке, – поправился он. – Для тренировки можно посмотреть видео.

Я не стала говорить Рэю, что лучше нам с ним побольше заниматься. Я не спрашивала, кто он мне теперь. Кем мне его считать? Мой парень, бойфренд? Или друг – просто друг, с которым я целовалась? Мой тайный друг? Очень большая часть моей жизни стала протекать отдельно от семьи; я не могла рассказать о ней родителям и даже Амелии, потому что она могла случайно проболтаться. Я писала об этом Элли.

Лучшей частью наших занятий были моменты, когда я уставала или Луиза выходила к задней двери кафе и кричала: «Дай мне знать, когда закончишь, дорогая. Не торопись». Что означало: «Пора возвращаться к работе» – я была ей нужна, просто хозяйка не хотела меня беспокоить.

Я поняла это про Луизу. Она отдавала все, что у нее было, и даже больше. В конце дня она вручала мне выпечку для моей семьи, а утро я проводила с Рэем и Сэмом за едой и кофе. Кроме того, она относила на почту большие пакеты для своих далеких племянниц и племянников.

Но окончание урока было лучшей его частью не потому, что я получала возможность отдохнуть. Оно было лучшим, потому что напоследок мы с Рэем несколько минут просто сидели за столиком и целовались.

Я изучала сразу два новых языка: один – руками, второй – сердцем. Кроме того, в библиотеке я изучала историю и естественные науки, восполняя пробелы за последние годы, когда не ходила в школу. Мама никогда бы меня не научила этим предметам, потому что сама их не знала. Например, как образуется буря. Что такое парниковые газы и как они усиливают жару. И как наша страна отреагировала на год первых черных метелей.

Не очень удачно.

После первых пылевых бурь в 1930-х годах появились движения за изменение методов ведения сельского хозяйства, за чередование посевов, за сохранение степных трав с глубокими корнями и сокращение расчистки лесов под пастбища – чтобы почве было за что держаться и ее не сдувало ветром.

Но эти инициативы не получили развития. Никаких изменений не произошло. Они казались слишком дорогими и нерентабельными. Правительство не предприняло никаких шагов: не оказало помощи фермерам, не создало им стимулов для выращивания чего-нибудь, кроме приносившей доход пшеницы. Нужно было делать что-то еще, кроме как уничтожать и сажать, уничтожать и сажать, не чередуя культуры, не давая почве отдохнуть. Земля уставала.

А мы так ничему и не научились.

Нынешнее сельское хозяйство – и то, как занимался им мой отец, – мало отличалось от того, как им занимались тогда. Отец вырывал и выбрасывал все бесполезные травы. Он сажал растения, которые не очень-то хотели расти в земле, больше похожей на пыль, чем на плодородную почву. «Снесите свои заборы» – прочла я в одной из библиотечных книг призыв министра сельского хозяйства, с которым он обратился тогда к фермерам. «Засевайте свои поля от края до края».

И фермеры послушались, посеяв урожай на участках земли, служивших раньше разделительными полосами, где росли местные растения, полевые цветы. Места для полевых цветов не осталось. А после Первой мировой войны подступил голод. Нужда, или страх нужды. Теперь на этой земле, как и повсюду, росли зерновые. Ими засевались все пригодные для этой цели клочки, вытесняя прерии.

Погода в Долине тоже напоминала ту, о которой я прочла в этих исторических книгах. Регулярные пылевые бури. Нашествие саранчи. Жара здесь была еще более изнуряющей, чем та, которая описывалась в книгах. Ведь теперь у нас появились кондиционеры, фабрики, автомобили – и поэтому температура была выше, чем в прошлом. Периоды сильной жары продолжались дольше. Колодцы пересыхали.

По словам Сэма, снежный покров гор питал реку: снег накапливался, таял весной и летом и стекал в долину, как жидкость в капельнице. Но снега выпадало все меньше. Не стало обильных паводков, вырывавшихся из предгорий и заполнявших устья. Река обмелела. Казалось странным, что после мягкой, малоснежной зимы приходило суровое лето, но так оно и было.

Каждый день я читала.

Каждый день я писала Элли письма по электронной почте, и она мне отвечала.

Почти каждый день мы с Рэем и Сэмом ездили по долине. Автомобиль подпрыгивал на пыльных дорогах, усеянных камнями. Под ногтями у меня скапливалась грязь, каждый вечер я чувствовала себя измотанной, но по утрам больше не жаловалась. Мне не терпелось поскорее сесть с мамой в нашу машину и добраться до кафе.

Поначалу, когда я садилась в кабину бодрая и возбужденная, какой мама еще не видела меня на рассвете, она бросала на меня странные взгляды.

Но моя мама не из тех, кто задает вопросы.

Вместе с Рэем и Сэмом я навещала Элмера и Хелен, Мисти и Гаса и других. Я издалека наблюдала за соседом Гаса. Человек без имени. Человек с табличками.

Я больше не пыталась установить с ним контакт.

Я начала замечать кое-какие детали, маленькие проблески в пейзаже, например кустарник с тремя листьями, который, как сказал Сэм, называется сумах, а за кислые ягоды его еще зовут «лимонад». Я видела желтые подсолнухи на фоне бурой почвы; они были меньше тех, что мы посадили возле дома, но такие же яркие. Я не слышала песен горной сиалии – той синей птицы, которая часто попадалась нам на заборах и телефонных столбах, но Рэй сказал, что это пугливая птица и он тоже не слышал ее пения. Я немного не застала песчаных журавлей, которые прилетали в Долину весной. Рэй уверял, что их трубные крики похожи на оркестровый марш и я обязательно увижу их в следующем году.

«В следующем году?» – эхом отзывалась мысль в моем сознании.

Мы навестили несколько семей, таких как Мисти, но в основном объезжали одиночек, людей, полагавшихся только на себя. Большинство из них были старше моих родителей. Некоторые, как Луиза, остались жить в Долине после того, как кто-нибудь из близких уехал или умер. Другие хлебнули городской жизни – в делах, в суете, в толпе, – а теперь пытались заняться чем-нибудь другим: наедине с пустыней, но в основном наедине с собой.

– Ты можешь себе это представить? – как-то спросил у меня Рэй.

Мы сидели в машине и ждали, пока его двоюродный дедушка закончит разговор с очередным жителем. Мы помогли этому человеку наладить Интернет, и Сэм записал его на прием. Теперь Сэм напоминал ему, что может заехать за ним и отвезти к врачу.

Мы с Рэем воспользовались этой паузой в своих целях. Он притянул меня к себе, его губы коснулись моих, его рука, обхватив меня за шею, зарылась в моих волосах. Мне казалось, что я поднимаюсь со старого винилового сиденья в воздух. Затем Рэй отстранился.

– Сэм идет? – Я оглянулась в сторону дома.

– Нет. – Оказалось, Рэй отстранился лишь для того, чтобы задать мне вопрос – так я лучше видела его губы. – Просто… Ты можешь себе это представить: жить вот так в полном одиночестве? Иногда бывает грустно об этом думать.

Несколько окон в доме хозяина были заделаны картоном. Под оконными отливами виднелись черные отметины, как будто дом пережил пожар. А окрестности были усеяны мусором: старые шины, консервные банки, застрявшие в кустах белые пластиковые пакеты, похожие на остатки залежавшегося снега.

Я никогда не видела дом Сэма, в котором жил Рэй, пока его мама-художница водила туристов в горы и по выходным рисовала картины. Рэй показал мне несколько небольших акварелей ее работы – красочные пейзажи, долины с дикими цветами и каменистыми ручьями. Она вырывала листы из своего альбома и отсылала сыну. Рэй хранил их между страницами книг.

Рэй говорил, что у него есть своя комната в доме Сэма. Дом был оштукатуренный, глиняный, с красной черепичной крышей. Кухня выкрашена в желтый цвет. Комната Рэя тоже была желтой. Сэм спрашивал у него, в какой цвет выкрасить стены, – и выкрасил бы в любой, лишь бы внучатому племяннику было уютно, – но Рэй знал, что у Сэма еще осталась неиспользованная желтая краска. Он не хотел обременять двоюродного деда. Комната Рэя находилась на первом этаже, и застекленные двери выходили во внутренний дворик, обсаженный осинами. По его словам, полы внутри были выложены прохладной плиткой. Дом стоял в тени, скрытый от прямых солнечных лучей. Сэм знал, где покупать жилье.

Мне оставалось надеяться, что Рэй никогда не увидит, где живу я. Иначе он сразу поймет, насколько мы бедны. Уже по висящим на бельевой веревке платьям все станет ясно. Это символы другой жизни. От постоянной стирки у меня покраснели пальцы. От возни с дровяной печью в кожу въелась зола. У нашего дома не было тенистых осин, а у меня – ни чистой личной комнаты с желтыми стенами, ни понимающих родственников.

– Ты сам мог бы жить здесь в одиночестве? – слегка отстранившись от него, в свою очередь спросила я.

– В полном одиночестве – нет, не смог бы. У этого парня даже Интернет и телефоны не работали.

«У моей семьи тоже нет Интернета», – могла бы напомнить я Рэю. Но поневоле задумалась над его словами о полном одиночестве. Когда не можешь расслышать большие фрагменты разговора, ты в нем не участвуешь, даже если твои друзья, такие как Элли, пытаются тебя разговорить. Они не всегда замечают твое молчание.

И нет никого, кто замечал бы его каждый раз.

«В каком-то смысле, – думала я, – жить одному, может быть, даже легче, чем в одиночестве моего типа». По крайней мере, когда ты один, понимаешь, с чем имеешь дело: одиночество накатывает на тебя, как шоссе в лобовом стекле. Но одиночество среди людей коварно; никогда не знаешь, когда оно подкрадется и разлучит тебя с семьей или друзьями – потому что ты не поняла сказанного и ответила невпопад, или неуместно рассмеялась, или улыбнулась вместо ответа, когда улыбаться не следовало. Я никогда не знала, когда одиночество в очередной раз изолирует меня от людей, но оно всегда было рядом.

– Я предпочел бы жить в городе, – говорил Рэй. – Мне нравится Денвер, хотя там много проблем. Но все-таки кажется _ _ _ _, мне там легче.

– Город тебе знаком. Ты там вырос.

– Да. Но дело еще в том, по-моему, что в городе больше таких, как я.

– В смысле… как ты?

– Как мы с тобой. В городе мы могли бы устраивать вечеринки, ходить на концерты. Просто быть самими собой вместе.

Я не сразу поняла, что Рэй, вероятно, хотел бы проводить время с другими глухими людьми, а не только со мной. Я поспешила выбросить из головы заманчивую картину: мы с Рэем гуляем по городу, в котором я еще никогда не была. Можно подумать, мои родители позволили бы мне пойти с парнем на концерт или куда-нибудь еще. Можно подумать, я могла бы выбраться в Денвер.

– Ты думаешь, что здесь не можешь быть самим собой? – спросила я.

– Не всегда получается. Сэм, Луиза и другие люди изо всех сил стараются мне помочь. Да и большинство окружающих тоже. Мне повезло. Но все-таки они не до конца меня понимают. С ними я не чувствую себя вполне _ _ _ _.

Вполне самим собой? «А я сама – являюсь ли вполне собой?» – задумалась я. Как я могу быть в этом уверена, если до сих пор не знаю, что из себя представляю?

Мне пришли на память черно-белые фотографии в библиотечных книгах: люди ненамного старше меня, пережившие так много. Я тоже кое-что познала, напомнила я себе. Как те люди из прошлого, я могу заштопать носок, пришить пуговицы, сбить сливочное масло в крем при помощи простой банки… но все это не я.

Это роль, которую вынудила меня играть мечта моего отца, но роль – это не я сама. Своей мечты у меня не было. До сих пор. Мои пальцы прошлись по ладони Рэя над его большим пальцем. Я сама не осознавала, что делаю, пока не посмотрела вниз и не увидела. Казалось таким естественным – быть вместе. И я менялась с той же скоростью, с какой мы с Рэем превратились из незнакомых людей в друзей и в… нечто большее. Моя судьба казалась такой же непредсказуемой, как всходы на наших полях. Я могла зачахнуть. А могла и вырасти. Но мне предстояло измениться – это единственное, что можно было сказать наверняка.

– Сэм возвращается, – произнес Рэй, посмотрев мне через плечо, а потом добавил. – Он хочет пригласить вас на ужин.

– Что?

– Тебя и всю вашу семью.

– Ну нет, ничего не получится.

– Да ладно тебе. – Рэй снова стиснул мои руки. – Я хочу показать тебе свою комнату, все мои камни. У нас в доме висят мамины картины. Большие картины. Можно сходить к ручью _ _ _ _, когда он наполнится. А когда пересохнет, там можно отыскать что-нибудь _ _ _ _ из кварца и гранита.

– Звучит очень заманчиво.

– Что? – не понял Рэй.

Я повторила свои слова.

– Это здорово. И, Тея, – он сжал мою руку, – это часть моей жизни. Я хочу, чтобы ты узнала, как я живу.

– Я тоже этого хочу. Просто…

Как я могла это объяснить? По воле отца моя жизнь была ограничена домашним кругом. У нас было так много работы, что не оставалось времени ни на что другое – даже мысль об этом не допускалась. Что мы с Амелией могли в чем-то отличаться от наших родителей, мечтать о чем-то другом, кроме дома и фермы, казалось невозможным. Работа брала верх над всем остальным.

Амелия любит животных; Хелен любит рисовать натюрморты. Как она научилась так хорошо рисовать? Как она добилась такой возможности? Может, моя мама тоже могла бы заниматься чем-то другим, если бы ей не приходилось каждую неделю тратить целый день на стирку.

– Ну что, ребятки, поехали? – спросил Сэм, забираясь в кабину.