Потом наступил момент небытия. Только грязно-желтые клубы вокруг. Впечатление было такое, что мы нырнули в мутную воду: сумрак и пыль. Мне вспомнился ручей у нашего старого дома, где мы купались летом.

Надо было закрыть глаза. Было бы не так страшно мчаться сквозь это облако. Я бросила взгляд на Сэма. Он ехал прямо, безотрывно глядя на дорогу. Как-то я слышала по радио слова одного автогонщика: если на трассе перед тобой столкнулись другие гоночные машины, нужно ехать прямо туда, где произошла авария, целить прямо в эту точку. Потому что когда ты доедешь до места аварии, те машины уже вылетят на обочину.

Я почувствовала рядом какое-то движение: это была рука Рэя. Он дотянулся до моих пальцев, и мы крепко взялись за руки. Это казалось естественным и необходимым. Я ухватилась за него, как утопающий за веревку.

Потом мы выскочили из пылевого облака. Прорвались сквозь него на солнечный свет и прямую черную дорогу. Наверное, я еще никогда не была так рада вновь увидеть небо Колорадо: голубое, ровное и скучное. Я выдохнула с облегчением. Рядом выдохнул Рэй.

– Что это было? – спросил он у Сэма.

Его вопрос напугал меня почти так же, как пылевое облако. Ведь Рэй был родом из этих мест. Он проводил в Долине каждое лето.

– Разве ты не знаешь? – спросила я.

– Никто не знает, – произнес Сэм, не отрывая взгляда от дороги.

Рэй держал меня за руку, пока мы не доехали до самого кафе. Едва мы благополучно выбрались из облака, я начала совершенно по-другому ощущать тепло его руки, крепкое пожатие пальцев. Он давно мог отпустить мою руку, но продолжал держать.

Я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он меня отпускал. Я чувствовала себя словно привязанной, принадлежащей этой руке. Но когда мы приехали, нужно было выйти из машины и бежать в кафе, так что эту связь между мной и Рэем пришлось разорвать. Я разжала пальцы, мгновенно соскучившись по его теплу и этому чувству – что я что-то значу, что я часть чего-то большего, что я кому-то принадлежу. Выскочив из машины, я оглянулась.

Я ведь только что познакомилась с ним. Он только что держал меня за руку, этот парень, которому нравятся камни и, кажется, нравлюсь я. Он помахал мне рукой. Я захлопнула дверцу кабины и побежала в кафе.

Открыв дверь, я услышала голоса – правда, не смогла разобрать слов. Но за одним из столиков сидела мама с кружкой в руках. Напротив сидела Луиза. От маминой кружки уже не шел пар. Если ей наливали горячий кофе или чай, то он успел остыть. Она уже долго меня ждала.

– А вот и она, – весело произнесла Луиза. – Как прошла колка дров?

Я растерялась, но постаралась не показать вида.

– Сэм написал, что ты немножко опоздаешь.

«Везет Сэму, у него есть телефон. А мне повезло, что этот телефон работает».

– Отлично, – ответила я. – То есть прошу прощения за опоздание.

– Я говорила Луизе, что у тебя многолетний опыт в этом деле, – сказала мама.

– Много деревьев повалено? – поинтересовалась Луиза.

Я кивнула, все еще не понимая, как реагировать.

– Здорово, что вы тут помогаете друг другу, – сказала мама.

– Ну да, а как же. Здесь все равно особо нечего делать. – Луиза поднялась и достала коробку с засохшей выпечкой. – Говорю же, в следующий раз приводи сестру. – Протягивая мне коробку, она смотрела мне в глаза, словно хотела сказать что-то еще. Что именно? Что ей можно доверять, она в любом случае меня прикроет? Или что на этот раз нам повезло?

Подаренная Хелен призма оттягивала карман. Она действительно была такой тяжелой или мне это казалось? Как и та ложь недосказанности, которую мы с Луизой только что сочинили для моей мамы. Я ведь была не только с Сэмом. Я была с Рэем. Я держала его за руку.

Эта тайна тяготила меня, как здешние тучи, из которых никогда не шел дождь.

До самой ночи я не вынимала призму из кармана. Амелия к этому времени уже лежала в постели у противоположной стены нашей общей спальни, и я тоже укладывалась. В кои-то веки меня устраивало, что родители заставляют нас рано ложиться спать. За день я очень устала. Мозоли от топора превратилась в волдыри на ладонях. Шея и плечи сгорели на солнце. Я думала, что каждый день много работаю, но оказалось, что Сэм работает больше. И Элмер, наверное, тоже много трудится – просто выполняя все необходимое, чтобы выжить в одиночку.

Когда я, морщась, устраивалась на сиденье и пристегивалась ремнем безопасности, мама бросила на меня беспокойный взгляд. Но появление волдырей было легко объяснить. Она знала, что я колола дрова.

Почему же она так задержала на мне взгляд, прежде чем завести двигатель? Что за немой вопрос был в ее глазах? Она смотрела не осуждающе – а так, словно хотела заговорить о чем-то, но не решалась. Как бы то ни было, мама ни о чем не спросила и я ничего не сказала. Домой мы ехали молча, как обычно.

Я откинула одеяло на своей кровати, стоявшей вплотную к стене. Перед тем как переодеться, я достала кристалл из кармана и попыталась спрятать его под подушку.

Но Амелия увидела его.

– Что это?

– Что?

– Я знаю, что ты слышала. – Она указала на подушку. – Вон там.

Я могла бы солгать еще раз. Я уже солгала, не сказав маме, что весь день вместо работы ездила по окрестностям с незнакомыми людьми. Луиза придумала этому удобное объяснение. Но у меня была и другая тайна, большая, яркая, она переполняла меня и рвалась наружу. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться своими чувствами.

Надежда. Впервые с тех пор, как мы переехали в долину, я обрела надежду.

Я вытащила из-под подушки призму, и Амелия ахнула. Я шикнула на нее.

– Это алмаз? – спросила она.

Я подошла к сестре и присела на край кровати.

– Это призма, – тихо сказала я. – Все эти грани отражают свет. Она создает радугу.

Я протянула сестре кристалл, она взяла его и стала, любуясь, вертеть его в руках.

– Ты ее нашла? Ты копалась в земле, как ученый?

– Нет. Мне ее подарили.

Белки глаз Амелии блестели в полумраке, как маленькие блюдца.

– Кто?!

Я посмотрела на дверь – она была закрыта. Наши родители рано ложились спать, как положено фермерам – так было написано в их книгах. «Кто рано ложится и рано встает, здоровье, богатство и ум наживет». Но я все же опасалась, что они услышат. Иногда я говорю громче, чем хотелось бы, потому что плохо контролирую свой голос. Наклонившись поближе к Амелии, я прошептала:

– Друзья.

– Какие друзья?

– Я тут кое с кем познакомилась. С одним парнем.

– С па-арнем?!

– Тс-с-с, тише… И с его двоюродным дедом, который выручает местных жителей. Он ездит по долине и помогает людям с покупками и ремонтом, рубит им дрова. Вот этим я сегодня и занималась.

– И парень подарил тебе бриллиант?

– Призму. Нет, подарила женщина, которой мы сегодня помогали.

– А почему она дала ее тебе? – не унималась Амелия.

– Наверное, в знак благодарности… – предположила я, глядя, как поблескивает призма в сумраке в руках сестры. – Хотя нет, наверное, она просто хорошая женщина.

– Какие здесь хорошие люди…

До меня часто не сразу доходил смысл сказанного: нужно было какое-то время, чтобы убедиться, правильно ли я поняла, о чем речь, – хотя бы для того, чтобы как-то ответить. Но над этими словами Амелии я размышляла особенно долго. Они запали мне в душу.

Здесь и правда есть хорошие люди, их просто трудно встретить. Приходится целенаправленно искать, как укрытие от палящего солнца.

Амелия хотела вернуть мне призму, но я остановила ее движением руки. У нее так мало вещей. Всего несколько игрушек и никакой собственной одежды. Все мое ношеное. Ношеное-переношеное, старое и выцветшее. Но призма днем будет искриться на свету.

– Пусть побудет у тебя, – сказала я. – Не потеряй. Когда-нибудь потом повесим у себя на окне.

Она кивнула – едва заметным движением, как мелькает животное в темноте. Мы обе знали, понимали без слов, что пока этого делать нельзя, должно пройти какое-то время.

На следующий день была суббота, но мы, как обычно, встали рано. У нас даже выходные были рабочими днями. Отец вышел во двор, мы с мамой возились на кухне, а Амелия кормила животных. Она собирала яйца и пела курам песенки, пытаясь погладить каждую из суетившихся вокруг нее птиц.

Я начала мыть кухонный стол. За ночь на поверхности всегда скапливался слой пыли, как будто стол порос сухим мхом. Казалось, что время здесь идет как-то по-другому, ускоряется, как иногда ускоряют кадры в фильмах о природе. Я уже привыкла заново протирать стол каждое утро, вытирать перед использованием каждую чашку или тарелку. Я привыкла думать, что здесь, в Долине, так заведено.

А что, если так было не всегда?

Сэм говорил, что облако пыли, через которое мы проехали, было необычным и раньше он ничего похожего не видел. Что, если пыль меняется?

Может быть, встреча с Элмером и Хелен, а может быть, и то, что мы с Рэем подержались за руки, – тихая радость, о которой я вспоминала всю ночь, – придало мне смелости. Я медленно положила мокрую тряпку на стол и сказала маме:

– Я тут подумала. Может, в понедельник Амелии стоит поехать с нами?

– С нами? _ _ _ _? – Мама что-то уточнила, не отрывая взгляда от плиты.

– Куда? В кафе и магазин.

Кажется, я правильно догадалась, потому что потом она спросила:

– На работу? Зачем ей это?

– Ну, она здесь скучает… – Я тут же поняла, что этого говорить не стоило, и поспешно добавила: – Ей одиноко. А там мы могли бы помогать людям.

– Амелия еще маленькая. Рановато ей дрова _ _ _ _.

– Она могла бы составить компанию Луизе, если я опять кому-нибудь буду помогать… – Я замолчала, вспомнив о фотографиях племянниц моей начальницы. – Луиза ведь тоже очень одинока.

Было ощущение, что я вроде бы достучалась до мамы, донесла свою мысль. По лицу было видно, что она ее обдумывает. Но затем она подошла к плите и принялась энергично помешивать в большой кастрюле кашу из кукурузной муки. То, что она повернулась ко мне спиной, означало, что разговор, в общем-то, окончен. По крайней мере, для меня.

– _ _ _ _ один раз, – вдруг донеслось из-за маминой спины. – Та буря.

Я обошла плиту. Мне нужно было видеть мамино лицо, хоть она и отворачивалась.

– Говорят, что теперь все по-другому. Что этим летом творится что-то непонятное.

Мама подняла глаза. Лицо у нее было красным от пара. К потным вискам прилипли маленькие локоны, непослушные, как у Луизы.

– Кто это говорит?

У меня за спиной хлопнула дверь, и я вздрогнула от неожиданности.

– Ой, извини. – Амелия поставила на стол корзинку с яйцами и спокойно ответила за меня: – Это Сэм, его племянник и одна добрая женщина. Тея с ними познакомилась.

Амелии и моим родителям не составляло труда подслушать чужой разговор – умение, о котором мне приходилось только мечтать. Сестра не напрягаясь расслышала мамин вопрос через сетчатую дверь. Она улыбалась, не зная, что раскрыла мою тайну.

А мама, судя по лицу, насторожилась.

– Так, еще раз: чем занимается Сэм?

– Он какой-то окружной агент по связям с общественностью. Луиза же тебе говорила. Он ездит по фермам, смотрит, какие у людей проблемы. Может и к нам заехать. Он сам предлагал.

– Нет! – Мама схватила меня за плечо. – Папе это не понравится. Чтобы сюда приехали чужие люди…

– Он не чужой. Мне, по крайней мере, уже нет. У него такая работа – следить, чтобы у людей все было в порядке. Ведь это тяжело – жить вдали от всех. Сэм говорил, что здесь многим приходится нелегко. – Мне хотелось, чтобы мама знала: трудности не у нас одних. Не только у нас постоянные проблемы со светом, топливом и водой для полива.

– Это с ним ты ездила? – спросила мама. – Луиза ему доверяет?

– Сэм – хороший человек.

Мама убрала руку с моего плеча и снова принялась помешивать кашу.

– А что там за племянник у него?

Мама ничего не пропускала мимо ушей. Как это, наверное, здорово.

– Внучатый племянник, – сказала я. – Рэй. Он моего возраста.

Мама бросила на меня короткий внимательный взгляд, но ничего не сказала. Сзади Амелия начала нараспев тщательно пересчитывать яйца. Она все время путалась, и ей приходилось начинать сначала.

Я еле расслышала, что сказала мама потом. Она произнесла это очень тихо, не поднимая глаз.

– А еще ты познакомилась с какой-то хорошей женщиной?

Мама тоже мучилась от одиночества. Как и Амелия, как и я.

– Она очень хорошая. Примерно твоих лет. – Хотя тут я солгала, Хелен была старше.

– Я подумаю, чем бы вам с Амелией заняться вдвоем, не на ферме, – подытожила разговор мама.

Это была не совсем победа, но и не проигрыш.

Суббота была днем воды. Заниматься этим приходилось всем. Отец вел машину. У колодца его подменяла мама; она подгоняла автомобиль задним ходом к металлическому резервуару, а отец в это время прикреплял шланг к стоявшему в кузове огромному пластмассовому баку. Мы с Амелией должны были следить, надежно ли закреплен шланг, течет ли по нему вода и, главное, не вытекает ли она через щели в шланге.

Прежний шланг протекал, и из-за этого мы теряли воду и деньги. После того, как старый шланг сильно подвел нас в первой поездке к колодцу, родители купили новый – что тоже обошлось недешево.

Своих собак мы оставили дома, но, когда отец свернул на грунтовую дорогу, ведущую к колодцу, нас облаяли чужие.

После поворота он проехал совсем немного: на дороге стояла длинная очередь из машин.

– Мы опоздали? – Амелия пыталась рассмотреть, что происходит впереди.

– Нет, – сказал отец. – Мы приехали как обычно.

Большой грузовик впереди фыркнул и затих: водитель заглушил двигатель, чтобы сэкономить бензин. Из машин дальше по дороге выходили люди, размахивали руками, что-то говорили друг другу. Голосов я не слышала, но лица у них были сердитые.

Я повернулась к Амелии за объяснениями, но она безотрывно глядела на что-то впереди. Вдоль колонны машин в нашу сторону шел, размахивая красным носовым платком, какой-то мужчина с белой бородой и темным от загара лицом. Он что-то сказал водителю стоявшего перед нами грузовика, и тот снова запустил двигатель. Затем мужчина направился к нам. Судя по виду, новости у него были плохие. Он остановился возле нас и утер лоб носовым платком, а мой отец опустил стекло.

– Извините, ребята, – произнес мужчина. – Но вода кончилась.

Мой отец непонимающе уставился на него. Он все еще не снимал рук с руля, видимо, надеясь, что очередь в конце концов продвинется.

– Что-нибудь с насосом?

– Нет. Если бы. – Мужчина сунул носовой платок в задний карман, и краешек платка остался торчать оттуда окровавленным хвостиком. – Колодец пересох.

Руки отца упали на колени. Мама вытянулась к окну.

– Сэр, как же он мог пересохнуть?

– Не знаю, мэм.

Но я чувствовала: он знает. Знает, просто не хочет говорить.

– Кто забрал всю воду? – спросила я.

Человек прищурился, заглядывая внутрь, пытаясь разглядеть меня на заднем сиденье машины.

– Что это за _ _ _ _?

Я помнила, что рассказывала Луиза о встречах фермеров, о том, что большая часть реки продана людям, которые даже не живут здесь, а управляют своим бизнесом издалека.

– Кто-то купил всю воду. Кто это сделал?

– Хватит, Тея, – сказал отец.

– Что это за компания? – настаивала я.

Отец снова взялся за руль. Мужчина с носовым платком воспринял это как знак и отошел в сторону. Он не ответил мне, даже не стал слушать. А отец начал разворачиваться. Мы сдались, как и те, кто приехал раньше нас.

– Папа, – сказала я. – Нам нужна вода.

– Здесь больше нет воды, Тея. – Он еще крепче стиснул руль и повторил скорее себе самому: – Здесь нет воды.

Казалось, он пытается себя убедить – и никак не может в это поверить. В зеркале заднего вида отражалось его побледневшее лицо; губы его снова зашевелились, но я не смогла разобрать слов. Кажется, он все время повторял одну и ту же фразу: «Здесь нет воды…» Его голубые глаза, давшие светлый оттенок глазам Амелии, погасли, заволоклись белым, как будто он тонул.

Но воды у нас все так же не было.

– Ты же слышала, что сказал этот человек, – упрекнула меня мать.

В иное время ее слова причинили бы мне боль. Она же знала, что я плохо слышу. Знала – и постоянно забывала, как и отец. Им так было удобней – не помнить об этой мелочи, которой была отмечена вся моя жизнь. Конечно, им-то не обязательно было все время об этом помнить. А мне от этого некуда было деться.

Но в тот раз я действительно слышала, что сказал человек с платком. Сомневаться не приходилось – а кроме того, было ощущение, что я знаю, куда делась вода.

– Могу поспорить, они продали воду. Какому-то бизнесу.

– Какому бизнесу? – поинтересовалась Амелия.

– Какому-нибудь, очень крупному, наверное.

– Это несправедливо! Вода нужна всем!

– А им нужно зарабатывать деньги.

– Хватит, девочки! – вмешалась мама.

Отец промолчал.

Когда-то он с гордостью рассказывал нам о крупных фермах, которые действовали в долине. Это были такие большие предприятия, что я даже удивилась, как их можно называть фермами. Ферма солода для производства пива. Яичная ферма. Они были совсем не похожи на нашу, где мы вручную вытаскивали камни из земли и по старинке поливали растения из шлангов и ведер. Они совсем не походили на Луизин «сад» в горшках или огород Элмера. Для сельского хозяйства нужна вода – даже гигантские корпорации не могут обойтись без этого основного ресурса. Чем больше посевов, тем больше воды им требуется.

Отец развернул автомобиль. Машина покачивалась из-за лишнего веса громоздкого пластикового бака в кузове. Но бак был пуст. Мы вырулили на трассу и поехали домой, как и все остальные. Мы сдались и вернулись без воды на свои фермы и приусадебные участки. Отец был все еще бледен и, кажется, – хотя мне и не было слышно – продолжал что-то бормотать себе под нос про воду.

А на следующий день появилась саранча.