Дождь прекращается, и через какое-то время слезы Ангустиас наконец высыхают, дыхание успокаивается. Урчание в животе возвращает ее к реальности. Пора уезжать. Она делает глубокий вдох и тянется к ключу зажигания, но Фелиситас накрывает ее руку своей, не давая завести машину.
– Мне нужно тебе кое-что сказать. – Фелиситас достает с заднего сиденья контейнер с arroz con leche.
– Ты голодная, – понимающе кивает Ангустиас. – Я тоже. У меня есть еще еда, я же собиралась завезти ее доктору Гутьерресу.
– Этого хватит, – заверяет Фелиситас и отправляет в рот полную ложку риса. Она чересчур долго жует, проглатывает и говорит: – Я не хочу переезжать.
Ангустиас недоуменно смотрит на нее. Они же не говорили о переезде?
– Я знаю, что не хочешь, но…
– Я не хочу переезжать, потому что мне здесь очень хорошо. – Фелиситас съедает еще одну ложку. На этот раз она жует быстрее, как будто кто-то собирается выхватить рис прямо у нее изо рта, если она вовремя его не проглотит. – Мне нигде не было так хорошо. Никогда.
– Неправда, ты…
– Нет. Это правда. Я терпеть не могла каждый город, в котором мы когда-либо жили, каждую школу, каждый район. Всегда, когда мы переезжаем, ты говоришь, что любая проблема, с которой мы, возможно, столкнемся, не будет иметь значения, пока мы вместе, здоровы и счастливы. Но для меня все имеет значение, и я не чувствую, что мы вместе. Сколько часов в день я действительно провожу с тобой? Когда я не в школе, я делаю уроки, а когда ты не работаешь, ты спишь. И со мной не все в порядке. Я вижу призраков. Я чувствую себя ближе к старым, мертвым людям, чем к детям своего возраста. Это же ненормально, правда? До того, как мы приехали сюда, у меня не было друзей. Ни одного. И я не была счастлива, я и сейчас не счастлива. Я одинока. – Ангустиас тянется, чтобы вытереть ей слезы, но Фелиситас отталкивает ее руку и кричит: – У меня никого нет!
– Это неправда.
– Правда. У меня теперь нет даже Эстелы, Густаво и Эмилио, потому что ты собираешься меня отсюда увезти.
– У тебя есть я.
Ангустиас хотела бы, чтобы ее слова прозвучали как безоговорочное утверждение, но выходит что-то похожее на отчаянную мольбу. Ну разве тебе меня не хватает? Разве тебе со мной плохо?
– А вот и нет. Я даже не смогла бы рассказать тебе, что я чувствую, без этого дурацкого риса.
– О чем ты? Ты же всегда можешь со мной поговорить.
– Нет. Не могу, так же как и ты не могла поговорить с бабушкой, а она не могла поговорить с тобой, даже с помощью ее волшебной еды. Вот это, – открывает правду Фелиситас, поднимая контейнер с arroz con leche, – бабушка приготовила вчера. Кайо ничего не приносил. Это она учила меня готовить.
– Когда…
– И пока мы готовили, она рассказывала мне истории. Истории о своей жизни и истории о правде. Ее блюда могли заставить людей говорить правду. Вот, попробуй.
Фелиситас сует ей контейнер, но Ангустиас отталкивает его. Им стоит обсудить кое-что поважнее фантастических историй Ольвидо.
– У тебя есть я, – повторяет она более уверенно. – Ты всегда можешь со мной поговорить. И ты не должна чувствовать себя одинокой.
– Но у меня есть только ты. Я знаю, это звучит обидно, поэтому я и не хотела тебе говорить, но мне этого недостаточно. Когда Густаво ссорится с мамой, он может поговорить с папой или бабушкой. А у Эстелы, например, есть сестра.
Ангустиас поднимает руки, признавая свое поражение:
– Мне жаль, что у тебя не так много родственников. У меня их тоже не было. Все остались в Мексике.
– Но у тебя же был кто-то еще, правда? В школе? По соседству? У тебя были друзья, которые выглядели как ты, говорили как ты и ели такую же еду, что и ты.
– Выглядели как я… Ты имеешь в виду, они были мексиканцами?
– Да.
– Пожалуй, да, были, – соглашается Ангустиас, вспоминая своих друзей, одноклассников, даже отца Фелиситас. – Но я не предполагала, что тебе это важно, что ты этого хочешь.
– Как ты могла не понимать? Ты разве никогда не чувствовала себя чужачкой?
– Не знаю. Наверное, нет. И я думала, что раз уж ты родилась и выросла здесь…
– Хочешь сказать, что я не мексиканка? – с отчаянием в голосе спрашивает Фелиситас.
– Я не это имею в виду.
– А что тогда?
– То, что… я просто… – Ангустиас сокрушенно вздыхает. Она могла бы попытаться проанализировать свое детство и то, как оно повлияло на ее нынешние взгляды и решения, но ей потребовались бы годы, чтобы привести в порядок мысли и подобрать правильные слова. Фелиситас – ее ребенок, а не психотерапевт. – Прости. Мне стоило быть внимательнее. Не думала, что ты будешь скучать по тому, чего у тебя толком никогда не было.
– Тосковать, – поправляет ее Фелиситас. – Я все время тоскую, но больше не хочу. Я хочу, чтобы у меня были друзья и дом. Я хочу быть счастливой.
– Я тоже хочу, чтобы ты была счастлива, – уверяет Ангустиас и тянется, чтобы коснуться лица Фелиситас, но та снова отстраняется. Краем глаза Ангустиас смотрит вниз, на arroz con leche. – Как это работает? Бабушкина стряпня. Что она делает?
Фелиситас крутит ложкой над содержимым контейнера.
– Ты ее ешь, – объясняет она. – Неважно сколько, хоть одну ложку или один глоток, и вся твоя правда выливается наружу, даже самая ужасная и стыдная.
– Алкоголь может проделать такой же фокус, – шутит Ангустиас.
– Значит, ты мне веришь?
Ангустиас не верит. Волшебная еда кажется ей такой же неправдоподобной, как беременная девственница или женщина, сотворенная из ребра мужчины.
– Я думаю, Мария всех обманула, – однажды сказала она Ольвидо после воскресной службы. – Спорим, она переспала с каким-то парнем и соврала, чтобы не попасть в неприятности? Если подумать, она вообще-то крутая. Может, мне стоит начать ей поклоняться. Мария, святая покровительница лжи. Что? Я верю в Бога. Этого недостаточно? Мне обязательно верить во все, что написано в Библии?
– Ay, niña. ¿Qué voy a hacer contigo?[127] – покачала головой Ольвидо. – Как можно верить в Бога, но не верить Библии? Как же ты решаешь, какие из необъяснимых вещей правда, а какие нет?
Ангустиас усмехнулась, глядя на мандариновое облако над головой матери.
– Я вижу.
– Ты видишь Бога? Может, попросишь у него для меня посетителей повежливее и чаевые побольше?
– Нет, мама, я не вижу Бога. Но знаю, что он существует, потому что я проклята.
– Неужели? И что это за проклятие такое, о котором я ничего не знаю?
– Ни моя мать, ни Мария, святая покровительница лжи, никогда не прислушиваются к моим просьбам. Я наказана навсегда.
Ангустиас берет пластиковый контейнер и ставит себе на колени. Она уверена, что arroz con leche не заставит ее откровенничать, но, возможно, все-таки стоит попробовать. Barrida de huevo[128] помогает не потому что кто-то излечивает тебя, натирая твое тело яйцом и молясь об изгнании зла, а потому что ощущение, что кто-то заботится о тебе и борется за тебя, по-настоящему исцеляет душу. Вот почему младенцы перестают плакать, когда родители берут их на руки и баюкают. Любому человеку необходимо чувствовать себя любимым.
Ангустиас берет у Фелиситас ложку, зачерпывает несколько зернышек риса и осторожно жует. Никаких новых ощущений, но в зеркале заднего вида она видит, что кое-что изменилось. Над ее макушкой парит, сливаясь с волосами, черное облако.
Жуткое зрелище, думает Ангустиас. Но это не навсегда. Сердцевина еще долго будет окрашена темно-серым, пока у нее не наступит деменция и она не забудет, что Ольвидо мертва. Когда она позовет свою мать и дочь напомнит ей, что той давно нет в живых, темно-серый оттенок вернется. Он будет то исчезать, то появляться вплоть до самой ее смерти, но в данный момент Ангустиас не может это осознать. Ей кажется, что тяжелое облако нависло навечно. Оно давит на нее с такой силой, что черты ее лица – ее брови, глаза, губы – сползают вниз.
– Почему мы все время переезжаем? – спрашивает Фелиситас. – Почему ты сбегаешь?
– Потому что, – всхлипывает Ангустиас, не сводя глаз с открывшейся ее взору картины, – потому что я боюсь.
– Чего?
– Всего. Я боялась, что не смогу стать хорошей матерью. Что ты не будешь счастлива. Я постоянно пыталась найти для нас лучшее место, а в результате каждое из этих мест превращала в несчастливое. Я все время хотела уехать, потому что куда бы мы ни переезжали, я тоже чувствовала себя несчастной. В каждом городе мне ужасно хотелось оказаться дома, но я не могла вернуться домой. Не могла.
Фелиситас ерзает на сиденье.
– Разве это место не может стать нашим домом?
– Нет. Здесь все напоминает о маме. Эти люди, они напоминают мне о маме, и они жалеют меня, из-за них я чувствую себя, – Ангустиас всматривается в свою ауру, пытаясь разглядеть ее цвета сквозь пелену слез, – жалкой. Одинокой. Я… мне все время грустно.
Как давно со мной этот цвет? – думает Ангустиас. Неужели он всегда был таким темным и непрозрачным? Он ведь не изменится, когда мы уедем? Я так и буду скучать по своей матери и оплакивать жизнь, которой мы когда-то жили и могли бы жить, если бы были честны. Я никогда не перестану хотеть вернуться домой. Когда же я наконец окажусь дома? Фелиситас предложила решение. Они могут остаться. Им больше не придется тосковать.
– На что ты там смотришь? – спрашивает Фелиситас.
– Я должна тебе признаться, – решается Ангустиас. – Нет, спасибо, рис мне не нужен. Я сама справлюсь. – Она делает глубокий вдох и начинает свое признание: – Я тебе соврала, когда сказала, что со мной все в полном порядке.
Фелиситас с сомнением качает головой, слушая рассказ Ангустиас про цветные облака, и в замешательстве морщит нос, когда та пытается объяснить, что означает каждый цвет. Выражение ее лица смягчается только после того, как Ангустиас признаётся, что часто ошибочно интерпретирует оттенки. В недостатки поверить гораздо проще.
– Какого цвета мое облако? – спрашивает Фелиситас, словно желая устроить проверку.
– Оно разноцветное, – отвечает Ангустиас. – В нем есть грусть, но и надежда, а еще оно наполнено любопытством. Я вижу, что ты устала и что тебе одиноко. – Ангустиас все-таки зачерпывает еще ложку риса. – Прости, – всхлипывает она, – мне так жаль. Я ведь и раньше это замечала. Я видела, что ты ощущаешь себя брошенной, и винила в этом твою бабушку, но я сама была виновата. Это из-за меня ты так себя чувствовала. Прости. Вот почему я не рассказывала тебе про свою способность. Мне было так стыдно. Я лучше любой матери должна была понимать, что у тебя на душе и что мне нужно сделать, чтобы тебе стало лучше, но я не понимала или не хотела понять. Я правда не знаю причину. И мне очень жаль. Посмотри на меня, пожалуйста. Прошу, прости.
Фелиситас поворачивается к ней.
– Я тебя прощаю, – тихо говорит она, слезы катятся по ее щекам. – Потому что иногда я вижу, что тебе тоже грустно, и я тоже не знаю, что делать. – Внезапно она замолкает. Слова отступают, уступая место рыданиям, и Ангустиас поглаживает руку Фелиситас большим пальцем. – А ты прощаешь меня? – произносит Фелиситас, захлебываясь слезами.
Высыпая остатки arroz con leche на колени, Ангустиас притягивает Фелиситас к себе и крепко обнимает.
– Мне не за что тебя прощать. Это я должна делать тебя счастливой, а не наоборот.
– Разве не ты должна была сделать счастливой бабушку? – слышится приглушенный объятиями голос Фелиситас.
– Я не знаю, – честно отвечает Ангустиас. Она и сама часто задавалась этим вопросом. Ольвидо иногда вела себя так, будто Ангустиас обязана была угождать ей, выполнять любое ее желание. В какой момент Ангустиас заставила Фелиситас почувствовать то, от чего сама так упорно стремилась убежать? – Если и так, то я точно не справилась, но это совсем другое. Я…
– Знаю, знаю. Ты взрослая. – Это звучит так естественно, так по-детски, что Ангустиас улыбается. Именно такой и должна быть Фелиситас. – Ты взрослая, и ты принимаешь решения, а я ребенок и должна делать то, что ты говоришь.
Если Ангустиас не удалось избежать тех же ошибок, что совершала ее мать, то сейчас самое время начать их исправлять. Кто знает, вдруг налетит еще один ураган или под ними разверзнется земля. В одно мгновение они могут просто перестать существовать, ведь в мире и не такое бывает. Она не вправе оставить Фелиситас так, как это сделала Ольвидо. Два месяца. Два месяца она находилась рядом с Ангустиас, но так и не извинилась за… прошлое. Да, теперь это в прошлом. А они с Фелиситас находятся в настоящем, и у них есть будущее.
Ангустиас хватает Фелиситас за руку:
– Нет. Мы вдвоем принимаем решения. Последнее слово, конечно, за мной, но мы семья, и я хочу, чтобы мы были вместе, здоровы и счастливы. Я обязательно учту твое мнение. Ты действительно думаешь, что нам стоит остаться?
– Да! – улыбаясь, отвечает Фелиситас.