Фелиситас Оливарес очень хочется поговорить с Богом. Конечно, это желание возникает у многих, но мало кто испытывал такую же острую необходимость. Прошло несколько часов, а ливень и ветер даже не думают стихать. Похоже, это Всемирный потоп. Бог явно наказывает их.
– Так, значит, Бог всех убил? Он совершил убийство? – спросила как-то раз Фелиситас у Ольвидо во время одного из уроков зельеварения и ударила ножом по разделочной доске, разрезав морковку на две неравные половинки.
– Ну нет, – ответила Ольвидо. – Люди вели себя плохо, поэтому погибли. Если бы они были хорошими, как Ной, они бы выжили.
– Ты хочешь сказать, он бы не стал их убивать?
Ольвидо вздохнула, помешала куриный бульон.
– Да, – согласилась она, ощущая свое поражение. – Он бы не стал их убивать.
Кого именно ты сейчас наказываешь? – хочет спросить у Бога Фелиситас. Бабушку за то, что когда-то пыталась разлучить Фелиситас с мамой, за то, что совершила una cosa del diablo? Нет. Ольвидо мертва. Она уже понесла самое страшное наказание.
А может, он наказывает Ангустиас за ее жестокость, за то, что она хотела увезти Фелиситас и разрушить ее счастье? Нет. Бог сам был отцом. Он, вероятно, на стороне Ангустиас. Хотя сыном его тоже считают, так что он должен понимать Фелиситас. А еще он дух. На самом деле он может быть на чьей угодно стороне.
Или…
Нет. Бог определенно не на стороне Фелиситас. Никто никогда не бывает на ее стороне. Скорее всего, он наказывает именно ее за то, что она una cosa del diablo, результат плохого поступка ее мамы, за то, что разрушила мамину жизнь, как и предсказывала Ольвидо.
Машину трясет – она отчаянно пытается противостоять порывам ветра и Божьему гневу. Фелиситас на мгновение встречается взглядом с Ольвидо. Вспышка молнии освещает морщины между бровями бабушки. У Фелиситас не осталось никаких сил, чтобы озвучивать свои мысли и чувства – гром делает это за нее.
– Она спит? – спрашивает Ольвидо.
– Ты спишь? – повторяет Фелиситас, но Ангустиас молчит.
– Прости меня, – говорит Ольвидо. Она произносит эту фразу примерно каждые пятнадцать минут, но на сей раз не ограничивается ею и продолжает. – Мне правда очень жаль. Может быть, став матерью, ты поймешь, что я сделала, что я пыталась сделать, а может, и нет. Надеюсь, что нет. У нас такие разные жизни. И матери разные. Ты не видишь мир таким, каким вижу его я, и потому не совершишь моих ошибок. Но свои ошибки ты будешь совершать. Это я тебе гарантирую.
Фелиситас закрывает глаза. Несправедливо, что только мама может спать и не замечать, что происходит вокруг.
– Ты меня ненавидишь? – спрашивает Ольвидо.
Вопрос повисает в горячем воздухе на несколько секунд.
– Нет, – наконец произносит Фелиситас и открывает глаза. Она жалеет, что ответила честно, но ложь изматывает, а ее сердце и так уже слишком устало. – Но я злюсь на тебя. Оставь меня в покое.
Ольвидо не подчиняется.
– А раньше ты меня ненавидела? До того, как узнала, что я сделала?
Фелиситас надеется, что ее молчание будет означать утвердительный ответ, но бабушка, похоже, не особо разбирается в таких тонкостях, поэтому она пожимает плечами и говорит:
– Да. – Шипы колючей розы впиваются в ее сердце и заставляют исправиться: – Может быть. Немного. Я не знаю. Я… тосковала по тебе.
– Тосковала? – изумляется Ольвидо.
Фелиситас задумывается, как может отреагировать Ольвидо, если рассказать ей все как есть. Ни одна из возможных реакций уже не кажется ей ужасной. Они все равно вот-вот погибнут.
– Наверное, в испанском есть какое-то другое слово, – шепчет Фелиситас, чтобы не разбудить маму. – Но смысл в том, что я хотела, чтобы ты у меня была. Я хотела, чтобы у меня была бабушка, которая просто любила бы меня и всегда была на моей стороне и не сердилась бы на меня, как обычно сердятся родители.
Ольвидо кивает.
– Думаю, я понимаю, – шепчет она. – Прости, что не дала тебе этого. У меня ведь тоже не было бабушки. И никто никогда не был на моей стороне.
– Внучка могла бы быть.
– Ты правда так думаешь? Последние несколько недель ты явно была не на моей стороне.
– От твоих идей чокнуться можно было! – Фелиситас внезапно забывает о шепоте. Она быстро поворачивается к матери и видит, что та, к счастью, продолжает спокойно дышать во сне. – И ты все равно не относилась ко мне как к внучке. Ты считаешь меня una cosa del diablo.
– Что?! – восклицает Ольвидо. – Нет! Я так не считаю. Ты все неправильно поняла.
– Все я правильно поняла. Твои поступки сами за себя говорят. И дело не только в том, что ты хотела от меня избавиться, когда я родилась. Ты хотела, чтобы мама отдала меня другой семье, но потом поняла, что это было ошибкой. И что? Целых десять лет после этого ты не хотела пускать меня в свою жизнь. Я по пальцам одной руки могу пересчитать, сколько раз мы разговаривали.
– Я знаю. Прости меня.
Фелиситас досадливо фыркает:
– Я это слышала уже сотню раз.
Я знаю. Похоже, все всё знают. Но если кто-то что-то знает, но все равно поступает неправильно, он не заслуживает прощения.
– Ты не una cosa del diablo, – продолжает Ольвидо. – Я действительно думала, что твоей маме нельзя было беременеть в ее возрасте и без благословения Господа, но я не считала это твоей виной. Я думала, это моя вина – значит, я не заботилась о ней должным образом. Я обязана была поговорить с ней. Расспросить о ее жизни, о том, чем она занимается, с кем проводит время, о чем думает. Когда она призналась, что беременна, я почувствовала себя неудачницей. Мне казалось, я повторяю ошибки своей матери.
– Той пьяной тети?
– Да, – улыбается Ольвидо. – Той пьяной тети.
– Но ты ведь не забеременела, когда училась в школе?
– Нет.
– Тогда почему ты говоришь, что повторяла ошибки своей матери?
– Ну… – вздыхает Ольвидо. Это долгий и тяжелый вздох, и на мгновение ее лицо и правда становится сморщенным, как чернослив. – Она тоже со мной толком не разговаривала. Она вела себя так, будто ее вообще не волнует моя жизнь, если только это не касается моей способности убирать, готовить или зарабатывать деньги.
– Но ты же заботилась о маме.
– Да, но, как ты сама сказала, важны поступки, а я очень сожалею о своих поступках по отношению к тебе. Разговаривая с тобой, я начинала чувствовать стыд и вину и вела себя как эгоистка. Мне очень жаль. Если бы у меня была машина времени, я бы вернулась назад и все исправила.
– Если бы у тебя была машина времени, разве ты не сделала бы так, чтобы мама не забеременела? – На лице Фелиситас отражается отчаяние. – Ты засомневалась! Ты хотела сказать «да»!
– Нет, – говорит Ольвидо неискренне. – Но путешествия во времени нереальны, поэтому просто знай, что я не считаю тебя una cosa del diablo и мне на самом деле жаль, что ты так чувствовала. Я благодарна Богу, что у Ангустиас есть ты, потому что будь ты кем-то другим, вряд ли ее жизнь была бы такой же хорошей. Клянусь, я рада, что ты моя внучка.
Фелиситас смотрит в окно на бушующий с прежней силой ураган. Она понимает, что должна ответить тем же. Ей стоит проявить доброту в последние часы своей жизни – хотя бы на тот случай, если рай и ад действительно существуют. Вместо этого она говорит:
– Я не могу сказать то же самое о тебе.
– Это понятно и справедливо. – Взглянув в зеркало заднего вида, Фелиситас замечает, что Ольвидо вдруг хитро прищуривается. – Хм. А чем занимаются хорошие бабушки? Кроме общения с внучками, конечно.
– Хм, – передразнивает ее Фелиситас. Надо ей сказать. Надо дать Ольвидо понять, как легко быть хорошей бабушкой, и, может быть, тогда ей станет ужасно стыдно. – Они сидят рядышком, пока ты смотришь телик, даже если им не нравится то, что ты смотришь.
– Ну нет, на это я не готова, – признается Ольвидо. – Ты смотришь такую гадость.
– Тебе надо просто сидеть рядом! Можешь даже глаза закрыть. В смысле, бабушкам надо сидеть рядом. Они могут закрывать глаза.
– Хорошо, я попробую. Что еще?
Фелиситас медленно поворачивается и недоверчиво глядит на Ольвидо. Ей не послышалось будущее время? И неужели Ольвидо начала задавать вопросы?
– Бабушки рассказывают истории.
Ольвидо радостно хлопает в ладоши:
– Проще простого. Я уже рассказала тебе миллион историй из своей жизни.
– Но в них должно быть волшебство.
– Ерунда, у меня полно волшебных историй. Могу рассказать тебе историю про мэра и про то, как я смогла шантажом заставить его пожертвовать два миллиона долларов детской больнице. Или историю о том, как благодаря мне за два года было сделано сто семьдесят три предложения руки и сердца.
– Благодаря тебе? – с подозрением переспрашивает Фелиситас.
– Что там еще?
– Бабушки кормят тебя конфетами.
Ольвидо скрещивает руки на груди и качает головой:
– Есть конфеты детям вредно, к тому же ты не умеешь чистить зубы.
Фелиситас опять откидывается на сиденье. Ей следовало догадаться, что все звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.
– Но я могу варить тебе arroz con leche[126], – добавляет Ольвидо.
Фелиситас отмахивается:
– Я же говорила, что рис – это не сладкое. – И тут чувствует, что рука что-то задела. Рядом с ней на сиденье пластиковый контейнер.
– Должно быть, мама не успела навестить Талию. Ну давай. Попробуй, – настаивает Ольвидо.
Фелиситас знает, что это ловушка. Бабушка надеется, что она выложит ей всю правду, но правды больше не осталось, а она умирает с голоду, поэтому открывает бардачок и роется в маминых запасах самого необходимого. Ибупрофен. Пластыри. Пластиковые вилки и ложки. Фелиситас открывает крышку контейнера, зачерпывает полную ложку и отправляет в рот. Рис мягкий и сладкий, вкуснее любого десерта, который Фелиситас когда-либо пробовала, вкуснее воображаемых бабушкиных конфет. Чудесный вкус портит изюминка, которая застревает у нее между зубами.
– Ты простила меня? – спрашивает Ольвидо.
Услышав вопрос, Фелиситас чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Это изюм. Наверное, у меня на него аллергия.
– Нет, – отвечает она, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Отворачивается и выплевывает изюминку в салфетку. – Но хочу, – добавляет она медленно и осторожно. Слова не вылетают сами собой, как это обычно происходит с «правдивой едой», приготовленной Ольвидо. Она намеренно говорит правду, пытаясь спасти свое сердце от переполняющих его эмоций, пока они не захлестнули ее окончательно. – Может быть, когда-нибудь я тебя прощу.
– Надеюсь, – говорит Ольвидо. – Может быть, когда я стану хорошей бабушкой.
– Да. Может быть. – Фелиситас чувствует, как к ней возвращается возникшее вчера ощущение легкости, и хотя сейчас оно гораздо слабее, ничего приятнее Фелиситас еще не испытывала. Это не магия и не манипуляция. Это независимость, естественная свобода. Возможно, урагану не удастся ее уничтожить. Возможно, мама не сможет ее увезти, если они останутся в живых. Невзирая на дождь и молнии, Фелиситас воспарит ввысь. Проплывет сквозь облака, может быть, сделает остановку на луне, помашет Ольвидо и Ангустиас и крикнет им: «Вам меня не поймать. Я неуловима!»
Но пока Ольвидо держит ее в душной машине.
– Что еще делают бабушки? – спрашивает она.
– Они дают советы, – говорит Фелиситас все еще дрожащим голосом. – Но не считают себя лучше только потому, что знают то, чего ты не знаешь.
– Что ж, советов у меня предостаточно, и, думаю, совершенно очевидно, что я ничем не лучше тебя. Могу я дать тебе совет прямо сейчас? Ты не обязана ему следовать, если не хочешь. Разбуди маму и расскажи ей обо всем, что чувствуешь. Сбежать она не сможет, уж точно не сейчас.
– Она и так знает, что я чувствую.
– Не думаю. Она знает, чего ты хочешь, но не знает, почему ты этого хочешь. Ты ведь и мне никогда не говорила, почему не хочешь переезжать.
Фелиситас отчаянно мотает головой:
– Я не могу. Не могу. Не могу.
Она даже представить боится, к каким последствиям приведет ее признание. А вдруг мама схватит ее и свяжет? И Фелиситас никогда не долетит до луны.
– Можешь, – тихо говорит Ольвидо.
– Нет, – восклицает Фелиситас. – Мне страшно.
– Съешь еще риса. Он придаст тебе сил, а я буду рядом.
– Обещаешь?
– Нет, – говорит Ольвидо, внезапно расправляя плечи и глядя прямо перед собой. Хотя она не улыбается, ее глаза сияют. – Я не могу тебе этого обещать. Прости. – На ее лице появляется виноватое выражение. – Мне надо идти.
– Что? Сейчас? – шепчет Фелиситас, неожиданно понимая, что Ольвидо имеет в виду. Она хмурится и внимательно смотрит на бабушку. Та не выглядит как-то иначе. Вокруг нее тоже ничего не изменилось. – Откуда ты знаешь? Ты видишь свет? Слышишь ангелов? Или ты видишь Бога? А может, сатану?
Ольвидо натянуто улыбается, изо всех сил стараясь не отругать внучку за последний вопрос.
– Я не собираюсь портить тебе сюрприз. Но видишь? Я была права. Ураган, похоже, развеял мой прах над Мексикой.
– Твой прах уже давно бы достиг Мексики. Ты такая упрям… – Фелиситас ахает и кричит: – Подожди!
От ее крика вздрагивает и просыпается Ангустиас.
– Что такое? – бормочет она, шаря рукой вокруг себя. – Что случилось? Ты ударилась?
– Она ушла, – тихо говорит Фелиситас и открывает объятия.
Она обнимает плачущую Ангустиас и долго не отпускает, то похлопывая ее по спине, то сжимая плечи, и они сидят так до тех пор, пока не перестают рыдать облака и не начинают чирикать птицы. На этот раз Фелиситас разделяет мамино горе.