Ангустиас Оливарес не помнит свой первый ураган. Она была слишком мала, чтобы сохранить какие-то воспоминания, но второй ураган она вспоминает с теплотой. Ольвидо давала ей одно поручение за другим: «Помоги мне перетащить мешки с песком. Помоги заклеить окна скотчем. Наполни эти кувшины водой. Ты проверила фонарики? Ты отключила все, кроме холодильника?» Ангустиас чувствовала себя взрослой, а вовсе не обузой, которую мать должна уберегать от неприятностей и даже от гибели. На большом корабле Оливарес ее повысили до помощника капитана.
Став капитаном своего корабля, Ангустиас приветствовала стремление Фелиситас нести за что-то ответственность, ее попытки быть независимой. Иногда Фелиситас чересчур увлекалась и беспокоилась по пустякам, но Ангустиас успокаивала ее и уверяла, что все будет хорошо. Она все еще пыталась найти баланс между тем, чтобы поощрять Фелиситас думать самостоятельно, но при этом убедить ее поменьше переживать. Ангустиас осознаёт, что, скорее всего, ей придется искать этот баланс всю оставшуюся жизнь, потому что сколько бы ее дочь ни убеждала себя, что может выжить в одиночку, она никогда не перестанет нуждаться в матери. Хорошо бы, чтобы это было не так, но это так. Уж ей ли не знать. Ее мать умерла, но она все еще зависит от нее.
– ¿Mamá, sigues aquí?[125] – кричит Ангустиас, сидя в машине. Включается радио, оглушая ее песней в стиле кантри. Станции быстро переключаются. Голоса и мелодии сливаются в одну. Затем появляются помехи.
Ангустиас отпускает руку, чтобы убавить громкость. Другая рука еще крепче держится за руль. Кожа на костяшках пальцев такая тонкая, что почти просвечивает.
– Если ответ «да», увеличивай громкость, – просит Ангустиас по-испански. – Если ответ «нет», то убавляй. Хорошо?
Звук радио увеличивается.
– Я еду в правильном направлении?
Звук увеличивается.
– Это там, где проходили твои похороны?
Звук уменьшается.
– Где-то рядом?
Звук увеличивается.
– Насколько близко? Подожди, так ты не сможешь ответить. Ближе чем в полумиле?
Звук увеличивается.
– Поняла. Спасибо тебе. Спасибо.
Ангустиас склоняется над рулем, чтобы лучше видеть дорогу. Она выехала на окраину городка. Поблизости нет ни зданий, ни уличных указателей, но она знает, что направление правильное. Когда ехала на похороны, она внимательно смотрела по сторонам, иначе все ее мысли были бы о матери, о том, как сильно по ней скучает, о том, как хочет попросить прощения и услышать «прости» в ответ.
Шум радиопомех и ливня оглушает, но все, что слышит Ангустиас, – это пугающие мысли, проносящиеся у нее в голове. Ольвидо видит, что дочь охвачена тревогой. «Все будет хорошо», – говорит она, кладя руку ей на плечо. Ангустиас ничего не чувствует. «Ты уже близко. Все будет хорошо. Знаешь, что тебе надо сделать? Надо помолиться».
Ангустиас делает глубокий вдох и крепче сжимает руль. Ольвидо настраивает радио, наконец находит нужную станцию.
Из динамиков льется припев церковного гимна, и Ангустиас закатывает было глаза, но вскоре чувствует, что звук ее успокаивает. Ее мать действительно рядом. «Хорошо», – смиряется Ангустиас, будто слышит совет прямо из ее уст. И начинает отчаянно молиться.
Вот и место, где парковались участники траурной процессии, а куда дальше, на восток?
– Мне повернуть направо?..
Неожиданно автомобиль останавливается так резко, что Ангустиас чуть не ударяется о лобовое стекло. Она жмет на газ. Чувствует, как проворачиваются колеса, но машина стоит как вкопанная. «Черт!» Она пытается сдать назад. Ничего. Снова жмет на газ. Ничего.
Она открывает дверцу и видит, что передние колеса угодили в яму, заполненную жидкой грязью.
– Я выхожу, – предупреждает Ангустиас. – Уже близко?
Звук становится громче.
– Спасибо тебе, Господи. Спасибо, – шепчет она, затем повышает голос: – Мне идти прямо?
Звук стихает.
– Налево?
Громкость увеличивается.
Выключив зажигание, Ангустиас выходит под дождь.
– Фелиситас! – кричит она, добираясь до относительно твердого участка. – Фелиситас!
Левее, повторяет она про себя. Уже близко. Левее. Ангустиас чувствует давление на руку, и ахает. Прямо и налево.
– Фелиситас! – продолжает кричать она, ей кажется, что проходит целая вечность.
– Мама, – доносится до нее слабый голос. – Мама. Я здесь! Ты меня слышишь?
– Да! Я тебя слышу. Говори! Не молчи, bebé.
– Я тебя вижу. Иди вперед. Еще. Прямо. Я перед тобой! – кричит Фелиситас. – Посмотри вниз.
Ангустиас вытирает с лица капли, хотя это бесполезно. Прищурившись, осматривает пространство перед собой и наконец замечает Фелиситас, которая лежит на земле, ухватившись за ветки кустарника. Лужица рвоты рядом с ней размывается дождем.
– Фелиситас! – Ангустиас бросается к дочери и обнимает ее. – О господи, – восклицает она, гладя ее по голове. – Я тебя нашла. Нашла. Ты можешь встать? Постарайся. Машина где-то рядом. Вон в той стороне.
Держась друг за друга, Ангустиас и Фелиситас движутся к машине. Ангустиас открывает дверцу и усаживает дочь, потом обходит машину и падает на водительское сиденье. Обе переводят дыхание. Через минуту Ангустиас тянется к бардачку и роется в бумагах и сломанных зарядных устройствах, пока не находит несколько салфеток. Она смачивает одну водой из старой пластиковой бутылки, которую все время забывает выбросить, и прижимает влажную салфетку ко лбу Фелиситас. Дочь морщится, но терпит.
– Дай посмотрю твою руку.
Фелиситас отводит сломанную руку в сторону:
– Все нормально. Гипс я почищу.
Ангустиас не спорит, позволяя Фелиситас самой о себе позаботиться. Она откидывается на спинку сиденья и чувствует, как ноют все мышцы. Кажется, она никогда не испытывала такой зверской усталости. Неправда, думает Ангустиас. Я рожала. Значит, я все могу вытерпеть. Я должна.