Фелиситас Оливарес всегда мечтала о необычных способностях и никак не ожидала, что так напугается, когда они все-таки появятся. Просто увидеть в углу комнаты мистера Келли, покрытого грязью и листьями, она тоже никак не ожидала.
– Простите, – произнес он. – Должно быть, я ошибся домом. Грязь мешает мне как следует видеть, но я никак не могу ее отчистить.
Фелиситас издала пронзительный вопль. Мистер Келли фыркнул:
– Вообще-то незачем быть такой грубой.
К тому моменту, как Ангустиас вбежала в спальню, с зубной щеткой во рту, мистер Келли уже исчез.
– Что случилось? – встревоженно спросила Ангустиас, наклоняясь к Фелиситас. – Что не так?
– Привидение, – задыхаясь, выдавила Фелиситас. – Я видела привидение мистера Келли.
Ангустиас на неделю запретила ей смотреть телевизор.
Три месяца спустя Фелиситас встретила призрака мистера Кэмпбелла. Эту встречу она восприняла гораздо спокойнее – прежде всего потому, что не знала о смерти мистера Кэмпбелла, пока он сам ей не рассказал. После того как Ангустиас не поверила, что она видит привидения, Фелиситас начала думать, что ее встреча с мистером Келли произошла во сне. А значит, легкую прозрачность мистера Кэмпбелла следовало объяснить обманом зрения или слепящим солнечным светом. Но тут мистер Кэмпбелл поймал на себе ее взгляд и поспешил к ней, пританцовывая.
– Ты меня видишь? – просиял он.
– Да, – ответила она. – А вы меня видите?
Когда мистер Кэмпбелл рассмеялся и победоносно поднял кулаки, она спросила, почему у них такое удивительное зрение. Он дал этому религиозное объяснение, и Фелиситас показалось странным, что он так радуется, даже зная, что мертв. Она решила, что ей нравится мистер Кэмпбелл, потому что ей нравится все странное. Жаль, что он умер. Они могли бы стать друзьями.
– Ну, я вовсе не рад тому, что мертв, – признался мистер Кэмпбелл. – Но я болел какое-то время, и это было не очень-то приятно. А сейчас я не чувствую никакой боли! И я потрясен тем, что ты можешь меня видеть. Какая удивительная способность. Мне посчастливилось увидеть чудо, перед тем как я отправлюсь к Богу.
– Вы думаете, моя способность – это чудо? – спросила Фелиситас.
– Конечно! Я никогда не встречал никого, кто мог бы то, что можешь ты.
– Но почему это чудо досталось мне? Почему я могу вас видеть? Вы, наверное, хотите, чтобы вас видел ваш сын, правда?
– Нет, – рассмеялся мистер Кэмпбелл. – Мой сын трусишка, а ты храбрая девочка. Возможно, только по-настоящему храбрые люди способны видеть духов.
Вдохновленная своей новообретенной храбростью, за ужином Фелиситас рассказала об этой встрече маме.
– Фелиситас, нехорошо шутить о мертвых, – отчитала ее Ангустиас. – Бедный мистер Кэмпбелл. Он был таким хорошим.
– Не был, а есть, – поправила ее Фелиситас.
– Ну все, хватит!
Когда Фелиситас столкнулась с духом миссис Рид, она не смогла удержаться и снова все рассказала маме. Ей больше не с кем было об этом поговорить, а в голове роилось столько мыслей, что их просто необходимо было выплеснуть. Ее мозг гудел, как пчелиный улей. «Это странно. Ненормально. Неправильно», – пели пчелы. Фелиситас нравилось наблюдать за привидениями по телевизору, но не в своей спальне. В реальной жизни девочки, видящие привидения, не отправлялись в опасные, но увлекательные приключения. Их запирали в больнице или травили в школе.
– Я сегодня снова видела привидение, – прошептала Фелиситас посреди ночи.
– Просто отпугни его, – пробормотала Ангустиас, не в силах открыть глаза. – Бу-у.
– Но я их не боюсь, – пожала плечами Фелиситас. – А должна?
Ангустиас не ответила.
Фелиситас собралась было разбудить маму и заставить ее все выслушать, но представила, как Ангустиас отреагирует. Если попытаться ее убедить, что это правда, и предоставить какое-то доказательство, мама либо поверит, либо не поверит. Если поверит, то станет бояться, причем либо ее, либо за нее. Фелиситас понимала, что помочь ей разобраться в ее способностях мама не сможет. Она-то не видит привидений.
Мысль, что мама будет ее бояться, Фелиситас не понравилась. Ей не хотелось, чтобы единственный человек, который ее любит, начал ее избегать. Не по душе ей пришлась и мысль, что мама будет бояться за нее. Вообще-то ее мама тревожилась лишь в самых ужасных ситуациях. Причем спасалась она от них бегством. Если Фелиситас попадет в эту категорию и мама убежит от нее, с кем тогда останется Фелиситас?
Если же Ангустиас ей не поверит, она либо забеспокоится, что, как рассудила Фелиситас, плохо закончится, либо ей будет все равно. А вот это худший вариант. Фелиситас слышала о матерях, которым нет дела до своих детей. Страшные дяди и тети в костюмах стучались в их двери и забирали у них сыновей и дочерей. Фелиситас не хотела, чтобы Ангустиас стала одной из таких мам, и уж точно не хотела, чтобы ее у мамы забрали. Фелиситас не смогла придумать никаких других вариантов развития событий, если она хоть что-нибудь скажет, поэтому решила вообще ничего не говорить. Мистер Кэмпбелл ошибся. Ее способность вовсе не чудо. Это настоящее проклятие.
С тех пор Фелиситас так и жила – оценивая возможные последствия и помалкивая. Ангустиас не должна знать о ее мыслях и чувствах. Но теперь у Фелиситас есть Эстела, есть Густаво и даже Ольвидо. Правда, бабушка остается недоступной, несмотря на то, как сильно она изменилась. Их разговоры – улица с односторонним движением, и пока оно не станет двусторонним, Фелиситас не почувствует себя в безопасности, чтобы задать те самые вопросы, которые так ее волнуют. «Что произошло между тобой и мамой? – хочет крикнуть она через кухонный стол. – Это как-то связано со мной? Что я сделала не так?»
Ольвидо либо ответит на ее вопросы, либо нет. Но независимо от того, как отреагирует, все равно будет вынуждена вспомнить, за что она ненавидит Фелиситас, и эта обида снова всплывет. Бабушка вновь станет бесчувственной оболочкой того существа, которым она была, когда впервые появилась на их кухне.
Спокойно отвечать на вопросы Фелиситас она точно не станет. Ольвидо постепенно теплеет, но не как остатки рождественских tamales[119], подсушенные на комале[120], а скорее как tamales, разогретые в микроволновке. Там, где Фелиситас хотелось бы хрустящих подрумяненных краев, ее ждет тепло снаружи и холод внутри. Ей никак не узнать, будет ли следующий кусочек, который она откусит, обжигающим или ледяным, но и то и другое не лучший вариант.
– Ты что-то молчаливая сегодня, – замечает Ольвидо, ставя утром чашку кофе перед Фелиситас.
– Я всегда такая.
– Я знаю, но вчера столько всего произошло. Ты ничего не хочешь сказать? Что мы будем делать? Что собирается делать твоя мать? Посмотри. – Ольвидо показывает на листок в центре стола, прижатый пустой цветочной вазой, Фелиситас хватает его и читает. – Что там написано?
– Она поехала в библиотеку сказать Эмилио, что мы уезжаем, – сообщает Фелиситас. – Еще она заедет к доктору Гутьерресу и мисс Талии, чтобы отдать им вчерашний ужин. Не пропадать же еде.
– Вообще-то это не наши контейнеры.
– И еще что может завезти меня попрощаться с Густаво и Эстелой, прежде чем мы…
– Не реви, – приказывает Ольвидо. Ее тон что-то среднее между тоном полководца и встревоженной Ангустиас. – Мы что-нибудь придумаем, и на этот раз все обойдется без больницы. Я обещаю. Этой девчонке пора перестать сбегать от своих проблем. Я знаю, она думает, что я сама именно так и поступала. Она всегда тыкала мне этим в лицо, но у меня были веские причины. А у нее их нет. Что такое? Похоже, ты хочешь что-то сказать. Дай-ка я угадаю. Очередной вопрос. На этот раз «что» или «почему»? «Что значит – ты сбегала? Почему ты сбегала?»
Фелиситас мотает головой. Это она уже спрашивала, и Ольвидо ответила, но окно в ее прошлое все еще приоткрыто. Какие вопросы можно просунуть через эту щель? «Что, если она сбегает от тебя? – думает Фелиситас. – Что, если она сбегает от меня?» Эти вопросы кажутся непомерно огромными, но Фелиситас не хочет упускать возможность, поэтому она просит Ольвидо рассказать ей об отце. Ей любопытно, но на самом деле ответ ее особо не волнует, а то, что ее не волнует, не может причинить ей боль.
– Я не очень хорошо его знала, – пожимает плечами Ольвидо. – Он был некрасивым и тощим. – Она делает паузу, будто хочет что-то добавить, но передумывает.
– Ты хотела сказать, как я? – уточняет Фелиситас и делает такой большой глоток кофе, что ее щеки надуваются, словно у бурундука.
– Конечно, нет. Ты симпатичная, ведь ты похожа на меня, – говорит Ольвидо, нежно поглаживая свои щеки.
– Как скажешь, – ухмыляется Фелиситас и со стуком ставит чашку на стол. – Почему мама ушла от него?
Ольвидо делает вид, что поглощена проверкой чистоты на кухонном столе, чтобы не смотреть на Фелиситас.
– Мама никогда тебе не говорила?
– Нет.
– Об этом она должна сама тебе рассказать.
Фелиситас смотрит недоверчиво. Недоступная, но не бесчувственная. Она ставит грязную чашку в раковину и решает вымыть оставшуюся посуду. Каждые несколько секунд она искоса поглядывает на бабушку. Ольвидо переходит к осмотру шкафчиков и холодильника. Фелиситас делает глубокий вдох. «Сделай это», – приказывает она себе. Если Ольвидо отреагирует наихудшим образом, Фелиситас просто не будет обращать на нее внимания. Возможно, Ольвидо настолько расстроится, что решит остаться в Грейс без них. Нет, не стоит себя обманывать. Она так не поступит, скорее исчезнет на некоторое время, как сделала за день до своих похорон.
Фелиситас решительно подходит к холодильнику и достает банку лимонада, приготовленного Ольвидо несколько дней назад.
– А теперь спроси меня, что я на самом деле хочу узнать, – приказывает она, наливая себе лимонад в стакан.
– Что?
– Спроси меня, что я на самом деле хочу узнать.
– Что ты на самом деле хочешь узнать? – с опаской повторяет за ней Ольвидо.
Фелиситас пьет большими глотками, пока в стакане не остается ни капли, и непроизвольно произносит:
– Почему она ушла? Мама. Почему ты ее выгнала?
– Я ее не выгоняла, – поспешно говорит Ольвидо, по-прежнему избегая смотреть внучке в глаза. – И об этом ей тоже стоит самой тебе рассказать.
– Эй! – кричит Фелиситас и топает ногой, когда бабушка пытается повернуться к ней спиной. – Как ты, наверное, заметила, мама ничего мне не рассказывает.
Ольвидо усмехается:
– А по-моему, она тебе много чего рассказывает. Вы ведете себя скорее как подружки, чем как мать и дочь.
– Нет, это не так. Тебе просто так кажется, потому что вы с ней вообще никогда не вели себя как подружки. Она рассказывает мне что-то, только если считает, что я «достаточно взрослая, чтобы понять». Но я не знаю, как она определяет, что я пойму, а что нет.
– Нет никаких критериев, – искренне говорит Ольвидо. – Ты просто знаешь. Когда станешь матерью, поймешь.
Фелиситас кривится:
– Я не хочу становиться матерью. Никогда.
Ольвидо скептически ухмыляется и жестом велит Фелиситас отойти, чтобы она могла осмотреть холодильник.
– Ты не представляешь, о чем говоришь. – Она открывает дверцу и наклоняется, чтобы проверить содержимое ящиков со свежими овощами.
– Представляю, – уверяет Фелиситас и расправляет плечи, чтобы казаться выше, но чувствует себя крошечной. – Вполне себе представляю. Я знаю, как бывает: мама может быть и очень близкой, и совершенно чужой. Я знаю, что мамы лгут и убеждают себя, что принимают правильные решения, даже не спрашивая дочерей, чего они хотят. Я знаю, что быть дочерью и матерью ничего не значит.
– В смысле – ничего не значит? – удивляется Ольвидо.
– Мать и дочь – это просто обращения такие. Ну, так их называют, верно? Как миссис и мистер, как муж и жена. Это просто слова. Они не связывают вас навсегда.
– Конечно, связывают!
– Думаешь, ты и мама были связаны? – хмыкает Фелиситас.
– Естественно. Как ты считаешь, почему я звонила ей все эти годы? Потому что мне нравилось с ней ссориться? Нет. Потому что она моя дочь, и я несу ответственность за то, чтобы с ней все было хорошо.
– Ты просто зациклилась на ней. – Фелиситас чеканит каждое слово, стараясь пробиться сквозь бабушкино упрямство.
– Любая мать зациклена на благополучии своего ребенка.
– Она не ребенок.
– Для меня она ребенок. А ты действуешь мне на нервы.
– Ты ничего не понимаешь в ее благополучии.
– Ты тоже.
– Расскажи мне что-то, чего я не знаю. Нет, я серьезно, – настаивает Фелиситас. – Расскажи мне что-то, чего я не знаю. Почему она ушла?
– Ты правда хочешь знать? – Ольвидо швыряет кухонное полотенце на стол, явно не желая уступать.
– Да.
Ольвидо делает шаг назад, про ее осанку уже не скажешь, что она безупречна. Прежде чем ответить, она смотрит на свои руки.
– Ладно, хорошо. Она поссорилась с твоим отцом, и… – она замирает на мгновение, но тут же продолжает: – И я предложила ей отдать тебя на удочерение. Я считала, что это лучший вариант. Она была слишком юной, чтобы заботиться о ребенке. Она отказалась, и я пригрозила позвонить в службу опеки.
Фелиситас игнорирует первую часть признания. О ссоре она знала. Ну конечно, ссора была. Об этом несложно догадаться. Ангустиас сказала ей, что ее отец жив, а люди не расходятся, когда они счастливы. Но поступок бабушки? Его игнорировать невозможно.
– Она должна была понять, что на самом деле я не собиралась этого делать, – продолжает Ольвидо. – Я не могла рисковать… я так сказала просто для того, чтобы она осознала, насколько все серьезно.
– Служба опеки, – повторяет Фелиситас. Во рту у нее появляется горький привкус. – Это те, что забирают детей, когда родители о них не заботятся.
– Необязательно. Не потому что родители не заботятся, а потому что не могут обеспечить своим детям нормальную, безопасную жизнь.
– Мама всегда заботилась о нашей безопасности.
– Судя по этому, нет. – Ольвидо подбородком указывает на заклеенное окно.
– Это из-за той ссоры? – спрашивает Фелиситас, и Ольвидо кивает. – Но ведь это не ее вина, правда?
– В каком-то смысле ее. Она его впустила.
– Ты сама в это не веришь.
– Нет, не верю, – шепчет Ольвидо. Слезы текут по ее щекам, как и по щекам Фелисиас. – Впрочем, неважно, во что верила я. Важно, во что поверили бы другие.
– Ты сказала, – тихо говорит Фелиситас, – что бросить своего ребенка – это son cosas del diablo.
– Да. Я знаю, так и есть, – соглашается Ольвидо. – Но ты не была моим ребенком. А она была. Я хотела, чтобы у нее все сложилось хорошо.
Фелиситас обреченно кивает. Значит, это правда, она – una cosa del diablo, некрасивое, надоедливое, никчемное существо, которое разрушило жизнь своей матери. Ольвидо застряла на земле не потому что ей нужно найти дорогу домой или исправить жизнь Ангустиас. Она здесь, чтобы наказать Фелиситас. Но разве Фелиситас уже не достаточно наказана?