Сердце Фелиситас снова и снова делает сальто, пытаясь понять, что же оно должно чувствовать. Наверняка вину. Возможно, стыд. Облегчение? Да. План ее бабушки рушится прямо у нее на глазах, как Фелиситас и предполагала. Ольвидо наконец-то оставит эту затею. Она сосредоточится на других вещах – новых рецептах, рассказах о Мексике и о своей жизни до переезда в Америку. Может быть, она даже начнет задавать Фелиситас больше вопросов, и когда они узнают друг друга получше, как и положено бабушке и внучке, Фелиситас наберется смелости спросить ее о том, что она всегда хотела узнать.
Жаль, конечно, что кто-то пострадал. Кайо всего лишь пытался порадовать свою мать. Фелиситас знает, как это бывает трудно. Она ради Ангустиас готова сражаться с демонами. Кайо пришлось встретиться с призраком.
– Значит, она умерла здесь, верно? – спросил он Фелиситас, помогая ей перекладывать еду в его контейнеры.
– Да, – ответила Фелиситас. – Но она не любит, когда о ней говорят, будто ее здесь нет.
– Здесь? Она здесь? В смысле, на этой кухне?
– Да.
Фелиситас указала вилкой куда-то около Кайо, однако он смог увидеть только парящую ложку, перекладывающую рис из кастрюли в пластиковый контейнер. Кайо отскочил назад, обрызгав соусом рубашку.
– Не переживайте, – успокоила его Фелиситас, заметив, что волосы у него на руках встали дыбом. – Она только ко мне придирается.
Вообще-то если ей и следовало его о ком-то предупредить, то о своей маме. Фелиситас слишком привыкла слушаться Ольвидо, живя в ее доме, как в своем собственном. Она забыла, кто здесь настоящая хозяйка, вполне живая.
– С тобой все хорошо? – озабоченно спрашивает Ангустиас, когда они наконец остаются одни. – Он что-то тебе сделал?
Фелиситас мотает головой.
– Это я его пригласила, – уверяет она. – Честное слово. Я хотела, чтобы вы поговорили.
Обеспокоенность на лице Ангустиас сменяется жесткостью. Сжатые челюсти. Яростный взгляд. Она похожа на Ольвидо в момент их первой встречи.
– Зачем? – шипит она. – Я же говорила тебе, что обо всем этом думаю.
– Ну прости, – искренне извиняется Фелиситас.
– Для меня это унизительно!
Фелиситас хмурится:
– Почему? Из-за того, как ты себя вела? Ты сама себя унизила. Не нужно было кричать.
– Дело не в этом. Зачем ты позвала этого человека?
– Все, что тебе нужно было сделать, это сесть и поесть с ним, и все бы закончилось. Вот так. – Фелиситас решительно подходит к столу, срывает крышку с контейнера, зачерпывает нопаль пальцами и неуклюже запихивает себе в рот. Мелкое зернышко попадает ей в горло. – Видишь? – продолжает Фелиситас, откашлявшись. – Разве это так сложно?
– Что бы закончилось?! – кричит Ангустиас. – Зачем ты его сюда пригласила? Почему никто меня не слушает? Почему никому нет дела до того, чего хочу я?
– Бабушка мне велела, – вырывается у Фелиситас, и она охает, потрясенная собственным признанием. Тут же следует второй вздох, гораздо более радостный и приятный. Правда приносит удивительное ощущение легкости, спокойствия и свободы. Фелиситас кажется, что она может взлететь в ночное небо и дотянуться до луны. Чтобы удержаться, она подходит к матери и обнимает ее, их близость согревает ей сердце.
Ангустиас застывает:
– Что?
– Бабушка мне велела, – повторяет Фелиситас, отстраняясь, и смотрит на мать снизу вверх. – Я вижу ее призрак. Она здесь.
Ангустиас не поворачивается туда, куда показывает Фелиситас. Она не отводит глаз от дочери и разочарованно качает головой:
– Я не понимаю, что с тобой происходит. Ты ведешь себя странно, а теперь еще и эти ужасные выдумки. Зачем? Что случилось? Поговори со мной.
Фелиситас делает шаг назад.
– Это не выдумки.
– Фелиситас, просто скажи мне правду, – умоляет Ангустиас, опускаясь на одно колено. – Что бы ни происходило, что бы ты ни чувствовала, просто скажи мне правду. Я могу помочь.
– Это не выдумки. Дух бабушки здесь. Смотри. – Фелиситас поворачивается к Ольвидо: – Скажи что-нибудь, что только ты знаешь о маме.
– Мы уезжаем из Грейс, – объявляет Ангустиас, прежде чем Ольвидо успевает ответить. – Завтра же.
– Что? – хором вскрикивают Фелиситас и Ольвидо. – Нет!
– Да. Решено окончательно.
– Что изменится, если мы уедем?! – пронзительно кричит Фелиситас. Она снова чувствует себя вдвое тяжелее. Ей уже не улететь на небо. Она вот-вот утонет. Под ее ногами разверзнется дыра, в которую она упадет. И окажется глубоко погребена там, откуда так отчаянно хочет сбежать ее мать.
– Все решено, Фелиситас.
– Ненавижу тебя!
Фелиситас убегает в бабушкину спальню и запирается там. Она не видит, как мама плачет, пытаясь заснуть в гостиной, как бабушка гладит ее по волосам, пытаясь унять приглушенные рыдания. Все, что она видит, – это потолок, слабо освещенный лунным светом, проникающим сквозь занавески, и размытые слезами очертания вентилятора.
В ту ночь Фелиситас плачет восемь часов подряд, затопляя бабушкину спальню солью и печалью[118]. Когда она наконец засыпает, ей снится, что она потерялась в море.
Вдалеке она видит два островка суши. Между ними устье реки. Его очертания напоминают ухмылку Чеширского кота. Пугающее зрелище, и Фелиситас оно совсем не нравится. Оно смеется над ее беспомощностью. Его дыхание отталкивает ее все дальше, пока река не становится всего лишь отпечатком воспоминания.
Фелиситас некого позвать на помощь, и она обращается к Богу. К моменту ее пробуждения море испаряется, но во рту остается соленый привкус.