Первые шесть месяцев беременности дочери Ольвидо отказывалась думать о внучке. На седьмом месяце, когда стало невозможно выдавать большой живот Ангустиас за признак несварения желудка, она начала придумывать ребенку имя. Первое, что пришло ей на ум, – Консепсьон[102]. Просто. Буквально. Она по-прежнему не воспринимала ребенка как свою внучку.
Месяц спустя, когда женщины из их церкви спросили, есть ли у нее на примете какие-нибудь имена, Ольвидо, вдохновленная привкусом символической крови Христовой, все еще ощущаемым во рту, ответила: «Милагрос или Каридад»[103].
А потом родилась Фелиситас.
– Пас[104], – воскликнула Ольвидо, заглушаемая пронзительными криками младенца. – Тебе надо было назвать ее Пас.
– Ее зовут Фелиситас, – отрезала Ангустиас, покачивая малышку на руках.
– Ну, я что-то не очень счастлива, да и она тоже. (Фелиситас взвизгнула в знак согласия.) Вот видишь.
В ночь перед тем, как Ангустиас и Фелиситас покинули Долину, Ольвидо предложила имя Соледад[105].
– Серьезно? – прошипела Ангустиас. – После того, что ты только что мне сказала? Я была права. Ты ее ненавидишь.
– Я имею в виду не в смысле одиночества, – пустилась в объяснения Ольвидо. – Я хочу, чтобы она выросла независимой, научилась рассчитывать только на себя. И чтобы ты поняла, что она прекрасно обойдется без тебя.
– Без своей матери? – выдавила Ангустиас, которую уже накрывала очередная волна слез.
– Без тебя.
– Твоей маме следовало назвать тебя Фе[106], – говорит Ольвидо внучке во время первого кулинарного урока, или, как его предпочитает называть Фелиситас, урока зельеварения. – Тебе не хватает веры.
– В тебя или в еду? – спрашивает Фелиситас, ковыряя подгоревший рис.
– В себя, – отвечает Ольвидо. Ее слова звучат скорее как упрек, чем как попытка подбодрить.
– Вера здесь ни при чем. Я просто не умею готовить. Или твои блюда слишком сложные.
Ольвидо усмехается:
– Я попросила тебя сварить рис! Проще не придумаешь.
– Да, но мама обычно использует сухие приправы, а ты меня заставила делать какой-то особенный соус.
– Из трех ингредиентов!
– Из четырех! И у тебя старая сковородка. Всего пятнадцать минут готовки, а дно уже подгорело.
– Поэтому я и сказала следить. Нет. Стой. Чую, что ты собираешься сказать. «Я понятия не имею, как это должно выглядеть», – передразнивает Ольвидо, подражая голосу Фелиситас. – Ты всему научишься.
Фелиситас сердито выдыхает:
– Нет, не научусь. Если ты будешь меня так учить, то точно нет. Я тебя спрашиваю: «Когда это будет готово?» Ты отвечаешь: «Определяй на глаз». Сколько воды? «Сколько надо». Сколько соли? «По вкусу». Что это за инструкции? Я думала, мы начнем с чего-нибудь простого, например спагетти с фрикадельками или что-то в этом роде.
Ольвидо хмурится:
– С фрикадельками?
– Ну да. – Фелиситас откидываясь на спинку стула. – Или нам придется самим делать макароны, чтобы все получилось? Подожди. Ты не знаешь, что такое фрикадельки?
– Dilo en español[107].
Фелиситас задумчиво постукивает пальцем по подбородку:
– Хм, bolas de carne?[108]
– ¿Bolas de?.. ¡Ah, albóndigas![109]
– Альбон… что?
– Al-bón-di-gas, – медленно повторяет Ольвидо. – Ну конечно, мы можем их приготовить. Только нам понадобятся кинза, помидоры, лук, чеснок, яйца, мясо, рис, картофель, морковь и тыква. И, как всегда, масло, вода и соль. Закрой рот, а то проглотишь муху.
Фелиситас смотрит на нее растерянно:
– Мне кажется, мы говорим о разном.
– Об одном. Просто мексиканские albóndigas совсем другие. Они готовятся на бульоне, и их не подают со спагетти. Мексиканские спагетти тоже отличаются. Например, соус для зеленых спагетти…
– Зеленых?
– Не перебивай. Соус для зеленых спагетти делают из перца поблано[110], чеснока, лука…
– И кинзы, – завершает список Фелиситас.
Ольвидо цокает языком:
– Неужели мама никогда тебе их не готовила?
– Если это так же сложно, как и другие вещи, которые ты описывала, у нее не было времени.
– Мы займемся зелеными спагетти завтра, – обещает Ольвидо, – а сегодня давай сосредоточимся на рисе. Ты веришь в то, что сможешь приготовить следующую порцию правильно?
– Нет, – признается Фелиситас, подходя к плите, и вновь сжигает две порции риса. У них нет времени разбирать ее неудачу. Стрелки кухонных часов сигнализируют о том, что скоро придет Ангустиас. Ольвидо и Фелиситас складывают съедобные результаты сегодняшнего урока в пластиковый контейнер Самары, и Фелиситас относит их в соседский дом, пока Ольвидо начинает уборку. Будет справедливо отдавать еду соседям, ведь она приготовлена из купленных ими продуктов.
Ольвидо было ужасно неловко, когда Фелиситас попросила Самару о помощи, но внучка даже не успела что-то объяснить, как Самара принялась рыться в кладовке.
– Думаю, это прекрасно, что ты учишься готовить, – сказала она, наполняя бумажный пакет помидорами, луком, перцем и кинзой. – А мне не терпится снова попробовать вашу сальсу, донья Ольвидо. – Самара окинула взглядом кухню, будто могла увидеть соседку. – Мама всегда жалуется, что моя недостаточно острая.
– Она на вкус как томатный суп, – заявила донья Сараи. – Может, на этой неделе вы могли бы приготовить patitas de puerco?[111] У Самары, видите ли, отвращение ко всему, что выглядит как части тела.
– Если что-то похоже на часть тела животного, оно должно оставаться у животного, – парировала Самара. – И знаешь что? Со следующей недели я буду готовить только вегетарианские блюда.
– Ты хочешь меня убить? – воскликнула донья Сараи. – Теперь ты должна готовить для нас, Ольвидо. Моя дочь снова пытается стать веганкой. – Она произнесла слово «веганка» с тем же отвращением, с каким Ольвидо обычно произносила слово bruja.
– Вряд ли у меня когда-нибудь получатся patitas de puerco, – говорит Фелиситас бабушке, пока они наблюдают, как Ангустиас выходит из машины.
– С таким настроем точно нет, – улыбается Ольвидо. В отличие от Фелиситас, она считает их первый кулинарный урок успешным. Ей удалось воздержаться от личных вопросов, даже когда Фелиситас приоткрыла окно в свою жизнь.
Последующие уроки даются не так легко. Фелиситас привыкает к Ольвидо, но происходит это медленно, словно поставленный в духовку пирог потихоньку заполняет форму под тиканье настенных часов. С каждым вопросом тесто чуточку поднимается. Главное – не перестараться, иначе пирог попросту вывалится наружу.
Поначалу Фелиситас ограничивает тему их разговоров нынешним состоянием Ольвидо. Она снова спрашивает, куда та девается, когда ее нет рядом с Ангустиас.
– Просто брожу поблизости, – отвечает Ольвидо. – Тортилья подгорает. Переверни-ка ее.
– Где поблизости? – не отстает Фелиситас.
– По городу. Заглядываю к друзьям. Иногда захожу в церковь, – признается Ольвидо, больше не видя причин скрывать эту часть правды.
Фелиситас ухмыляется:
– Как трогательно.
– Там спокойно.
– Спокойно? А ты знаешь, сколько фильмов ужасов снято про священников и монашек, и действие происходит в церкви?
– Нет, и тебе пора научиться пользоваться пальцами вместо лопатки, вот так.
– А ты пугаешь своих друзей, когда к ним заходишь?
– Нет, но я напугаю тебя, если ты продолжишь мешать соус ложкой, которую только что облизала.
Фелиситас облизывает деревянную ложку и опускает ее в кастрюлю.
– Ты можешь отправиться в любую точку мира? А побывать в центре Земли, внутри вулкана или облака?
Ольвидо зажмуривается. Внутри вулкана? Кому придет в голову оказаться внутри вулкана? Земля. Вулканы. Облака. Может, Фелиситас станет ученым?
– Не знаю, – говорит она. – Осторожно, горячо.
– Не хочешь проверить?
– Нет.
– Почему нет?
– Вдруг я не смогу вернуться? Я не хочу навечно застрять в центре Земли. На, попробуй.
– Нужно посолить. А если бы ты забралась человеку в грудь и сильно-сильно сжала его сердце, ты бы смогла его убить?
Ольвидо вздыхает:
– Я не буду отвечать на этот вопрос.
Еще через три недели любопытство Фелиситас простирается далеко в прошлое. Она интересуется у Ольвидо, каково было расти в 1900-х годах. «Я родилась в шестидесятые!» Потом Фелиситас спрашивает, какой была мать Ольвидо. «Пьяной». И как это было? «Ужасно». Почему?
Что? Как? Зачем? Почему? Как ты развлекалась, когда была в моем возрасте? Почему ты была такой скучной? Какой была Мексика? Зачем ты уехала? По чему ты больше всего скучаешь? Почему ты плачешь?
На каждые десять вопросов, которые задает Фелиситас, приходится всего один вопрос Ольвидо. Ей тоже хочется кое-что узнать, и уже давно, но она не отваживается спрашивать.
Не усложняй, не поднимай серьезных тем, не рискуй, напоминает себе Ольвидо. Если ты копнешь глубже, она последует твоему примеру, и ей не понравится то, что она там обнаружит. А ты? Что обнаружишь ты? Неважно, плохое или хорошее, но в итоге оно хлынет так, что ты утонешь в чувстве вины и сожалениях. Опасно испытывать вину и сожалеть о чем-то, когда ты мертва. Тебе очень захочется стать живой, и ты почувствуешь себя несчастной. Нельзя попасть в рай, будучи несчастной. Бог даст пинок под твой неблагодарный зад, и ты полетишь вниз и окажешься еще ниже, чем раньше. Ты станешь una cosa del diablo. Если, конечно, ты ею уже не являешься. Просто сосредоточься на еде. Разомни помидоры. Измельчи сыр. Срежь колючки. Быстро. Нож подальше от лица. Прочь, колючка. Прочь, колючка. Прочь. Прочь. Прочь.
– Что нопаль сказал другому нопалю, растущему слишком близко? – спрашивает Ольвидо, шинкуя освобожденные от колючек листья[112] кактуса, которые подает ей Фелиситас.
– Что?
– Quítate, baboso.
Ольвидо хлопает по столешнице и хихикает так, что в тихой кухне звук становится оглушительным. Улыбка медленно сходит с ее лица.
– Ты не поняла, что ли?
– Поняла, – утверждает Фелиситас, продолжая отрезать колючки.
– Ничего ты не поняла. Что я сказала?
– Уйди.
– Уйди кто? – не отстает Ольвидо. – Что значит baboso? (Фелиситас молчит.) Babas значит «слизь», а baboso – «слизняк».
– Ты имеешь в виду «липкий»?
– Да, подходящее слово. Липкий, как нопаль. Но вообще-то baboso еще означает «глупый». Тут двойное значение.
Фелиситас морщит нос:
– Твоя шутка была несмешной. Она была baboso.
Ольвидо качает головой:
– Нет. Это слово так не используется.
– Оно плохое?
– Нет.
– Можешь научить меня плохим словам на испанском? Я знаю те, которые начинаются на p. Какое твое любимое? Это pu…[113]
– Что значит tiene el nopal en la frente?[114] – перебивает Ольвидо и прикладывает кусочек кактуса ко лбу. Не дожидаясь ответа Фелиситас, она продолжает: – Это значит, что кто-то точно мексиканец. Некоторые используют эту фразу как ругательство, но я произношу ее с гордостью. Как думаешь, я могу про себя так сказать? ¿Tengo el nopal en la frente?
Фелиситас изучает лицо Ольвидо. Две глубокие складки пролегают между ее бровями.
– Неужто правда, что ты тайно пересекла границу?
– Тайно? – переспрашивает Ольвидо, кладя нопаль обратно на разделочную доску. Как долго она ждала, чтобы задать этот вопрос?
– Ну да, тайно, типа незаконно? – Фелиситас произносит последнее слово шепотом.
– Нет, это не так. Я приехала сюда на законных основаниях. Просто не уехала, когда должна была это сделать. Не трогай. Горячо.
– Ты боялась, что кто-нибудь узнает? Ой!
– Я же сказала тебе не трогать, – кричит Ольвидо, пытаясь схватить обожженный палец Фелиситас. Ее рука проходит сквозь него.
Фелиситас быстро засовывает палец в рот и бормочет:
– Значит, это правда?
Ее любопытство, похоже, перевешивает боль, хотя в глазах блестят слезы.
Ольвидо чувствует, как давит в груди, будто ребра прижали легкие. Ей хорошо знакомо это ощущение, но она уже давно его не испытывала. Почему сейчас? – недоумевает Ольвидо. Мне же ничего не угрожает.
– Я боялась, что кое-кто узнает, – говорит она. – Вот. Приложи к пальцу лук, чтобы не было волдыря.
– В смысле – кое-кто?
– Ну, некоторые люди вызвали бы полицию, если бы узнали, что я здесь… тайно. И тогда полиция отправила бы меня в тюрьму или обратно в Мексику. Я бы… я бы разлучилась с твоей мамой. – Почему я не могу дышать? – удивляется Ольвидо. Разве я дышала раньше? Моим легким ведь не нужен кислород. – Лук, Фелиситас.
– Раз ты говоришь «некоторые люди», – рассуждает Фелиситас, обматывая палец тонким слоем лука, – значит, есть другие люди, которые бы этого не сделали?
– Угу, верно. Ладно, давай-ка тут приберемся. Думаю, сегодня мы можем закончить пораньше.
– Откуда ты знала, кто хорошие люди, а кто плохие? – спрашивает Фелиситас, пока моет посуду.
Ольвидо не спешит с ответом, но после некоторых раздумий решает, что не будет ничего плохого, если они обсудят именно эту часть ее прошлого. То время никак не связано с Фелиситас. Можно сосредоточиться на фактах.
– Сначала надо просто поговорить с ними, узнать их получше. Я, правда, была не особо разговорчивой. Обычно говорили другие, а я первым делом выясняла, находятся ли они в похожей ситуации.
– То есть ты знала других людей, у которых могли быть проблемы с полицией?
– Да, нескольких.
– Понятно.
Уборку они заканчивают в тишине. Тяжесть в груди Ольвидо ослабевает. Затем Фелиситас снова заговаривает:
– В Долине было много мексиканцев?
– Да. – Ольвидо сдерживает вздох облегчения. Простые вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет». Факты. Это хорошо. – Мне даже не пришлось учить там английский. Мы закончили? Пойдем в ванную.
Хотя Фелиситас уверяет, что с ней все в порядке, Ольвидо заставляет ее искать мазь от ожога. Фелиситас какое-то время роется в ящичке, полном лекарств с истекшим сроком годности.
– Наверное, хорошо было жить рядом с другими мексиканцами, – говорит Фелиситас, выуживая какую-то коробочку, но Ольвидо отрицательно качает головой. – Вроде как ты никуда и не уезжала.
– Пожалуй, хорошо, – соглашается Ольвидо. Хотя она понимает, что могла бы на этом закончить, ею овладевает внезапный порыв. Ей хочется, чтобы Фелиситас знала правду. – Но там было не совсем как дома. На самом деле совсем не так. Все было другим: язык, люди, дома, дороги. Я не понимала, как устроены медицина, образование, политическая система. Во всем этом пришлось разбираться, выяснять, как это работает, и, если честно, я не уверена, что разобралась до конца. Меня расстраивало, что я не могу просто волшебным образом узнать все. А, вот оно! То, что нам нужно.
Ольвидо стыдливо отводит глаза, пока Фелиситас намазывает палец мазью. Она ошибалась. Этот разговор опасен. Он все-таки касается Фелиситас. Ее жизнь не была бы такой, как сейчас, если бы несколько десятилетий назад Ольвидо не приняла то единственное решение. Но ведь она сделала правильный выбор? Фелиситас должна быть ей благодарна за этот поступок, гордиться им или, по крайней мере, осознавать его правильность. В своей жизни Ольвидо говорила и делала то, что Фелиситас не сможет понять, но именно об этом поступке ей стоит знать. Когда-то я сделала что-то хорошее, хочет сказать она. Видишь, как одно трудное решение может привести к лучшему будущему. Плохое не остается навечно.
– Может быть, где-то есть кто-то, кто умеет готовить волшебную еду, – фантазирует Фелиситас и дует на палец. – Съешь ее и узнаешь обо всем на свете.
Ольвидо вздыхает:
– Сомневаюсь.
– Вообще-то ты не можешь знать все. Вот я, когда перехожу в новую школу, должна выяснять имена новых учителей и одноклассников, где находятся разные классы, от кого стоит держаться подальше, а с кем можно сидеть рядом. На все это мне нужно время, и страшно подумать, что быстро я не справлюсь и попаду в неприятности. Я не могу представить, что вдруг перееду во Францию и мне придется одновременно с этим разбираться и учить французский.
– Да уж, – качает головой Ольвидо. – Только я находилась не во Франции. Я была всего в паре миль от дома. Некоторые преодолевают это расстояние, чтобы просто доехать до работы или до торгового центра. Под моими ногами была та же земля, я дышала тем же воздухом. Птицы прилетали и улетали, не замечая никакой разницы между «здесь» и «там».
– Может быть, просто нет никакого «здесь» и «там». Техас ведь раньше был Мексикой, правда?
Ольвидо кивает:
– Да, был, но в то же время и не был. Когда-то не было никаких стран. Земля была просто землей. Она никому не принадлежала, но люди обозначили границы. И хотя на самом деле никаких границ не существует, в каком-то смысле они есть, потому что теперь есть разница между «здесь» и «там». Есть дом и…
– Разве дом не здесь? – с озадаченным видом спрашивает Фелиситас. – Мама же здесь.
Ольвидо улыбается.
– Да, для меня дом там, где твоя мама, но есть и другие вещи, которые делают дом домом.
– Например, друзья и семья?
– Именно. Свой круг.
– А Грейс не твой круг?
– Мой, – соглашается Ольвидо, внезапно чувствуя вину за то, что выглядит неблагодарной. – Люди здесь стали мне родными, но этого недостаточно. Я… я никогда не чувствовала себя абсолютно спокойно. Я постоянно ощущала тревогу, ждала, что случится что-то плохое, что меня разлучат с твоей мамой. Каждый раз, встречая нового человека, я задавалась вопросом, был бы он так же добр ко мне, если бы знал правду? Неважно, дружелюбен человек или нет, мексиканец он или нет, ты просто никогда не знаешь, что он может подумать и как поступить. А общаясь с теми, кто не был иммигрантами из Мексики, я каждый раз чувствовала, какие мы разные. Они не всегда понимали какие-то мои словечки и выражения.
– Они не понимали твоих шуток? – удивляется Фелиситас.
– Да, так и есть, – подтверждает Ольвидо, догадываясь, о ком речь.
Фелиситас вздыхает:
– Я понимаю, что ты имеешь в виду.
Ольвидо усмехается:
– Правда?
– Ну, не все, но многое. Я знаю, ты не считаешь меня мексиканкой…
– Я такого никогда не говорила.
– Но у меня же тоже el nopal en la frente, да? Только мне трудно этим гордиться, потому что это то, что меня выделяет, и не в хорошем смысле. Это не значит, что я не горжусь или что хочу выглядеть по-другому, просто мы с мамой все время переезжаем в те штаты и города, где люди не похожи на нас, и…
Видя, как дрожит нижняя губа Фелиситас, Ольвидо поспешно отрывает кусок бумажного полотенца. «Продолжай, – могла бы сказать она. – Выговорись». Вместо этого она подносит бумагу к носу Фелиситас и просто говорит:
– Высморкайся.
Может быть, Фелиситас и не знает, но это дело рук Ольвидо. Если бы она заставила Ангустиас остаться, если бы помогала ей принимать правильные решения, Фелиситас не чувствовала бы себя так. Она обязательно поймет это, если они продолжат этот разговор.
– Пойдем посмотрим, сколько времени, – говорит Ольвидо, выбрасывая грязную бумагу в мусорное ведро. – Ангустиас скоро придет.
– Иногда я тоже боюсь разлучиться с мамой, – шепчет Фелиситас, всхлипывая. – Ты знаешь…
– Эй! Ты слышишь? Кажется, она только что подъехала к дому, – врет Ольвидо. – Я пойду проверю. А ты умойся. Твоим красным, опухшим глазам нужна холодная вода.
Ольвидо целый час сидит на крыльце, вглядываясь в темный, пустой двор. Фелиситас не ищет ее. Ольвидо этому рада, но чувствует стыд и гнев. Она забралась в грудь своей внучки, сжала ее сердце и оставила синяк, который, возможно, никогда не сойдет. Меня стоило назвать Долорес[115], думает Ольвидо. Несмотря на то что говорят о ней жители Грейс, все, на что она способна, – это причинять боль, и она не может исправить это тем самым способом, каким решала проблемы других. Она не может просто заварить чай, выпить его и избавиться от своих мыслей. Она даже не может закурить сигарету, чтобы успокоить колотящееся сердце. Проклята она или всего лишь мать?