Ольвидо, как и большинство мексиканских женщин в зрелом возрасте, во всем усматривала чудо. Фелиситас зашла после школы в библиотеку? «Каким чудом ты здесь оказалась? Пришла повидаться со мной?» Фелиситас тихо поздоровалась с ней утром? «Что за чудо, мне не померещилось? Кто научил тебя таким хорошим манерам?» Фелиситас тщательно почистила зубы, правильно двигая щеткой? «Чудеса! Что за волшебница привила тебе эту полезную привычку?»
Поэтому, когда Фелиситас входит в дом и говорит: «Milagro verte por aquí»[93], Ольвидо издает короткий, но искренний смешок, невольно испытывая чувство гордости. Ее речи не пролетают мимом ушей Фелиситас.
– Milagro verte aquí, – повторяет она насмешливым тоном. – А ты не выдумывала. Я действительно слишком много болтаю, да? Ты уже выражаешься как взрослая женщина.
– То есть ты взрослая? – решает поддеть бабушку Фелиситас.
– Следи за языком, – предупреждает сквозь зубы Ольвидо. – Я тренируюсь каждый вечер, и у меня гораздо лучше получается держать предметы, так что если я запущу этой лопаткой тебе в голову, то не промахнусь. Но ты права. Мое присутствие – это чудо, благословение глаз твоих.
– Что ты здесь делаешь?
– Слышу знакомый грубый тон. Я здесь, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. Твоя мама не слишком обрадовалась, узнав, что ты останешься дома одна, пока она не вернется из Лас-Флореса. Ей еще нужно заглянуть в библиотеку, так что ее не будет какое-то время.
Фелиситас, недоверчиво хмыкнув, идет на кухню.
– Если бы мама переживала, то велела бы ждать ее у тети Самары, – говорит она, осторожно садясь на стул.
– Ну хорошо. Это я не слишком обрадовалась. Ты еще толком не научилась управляться одной рукой. Вдруг не смогла бы повернуть ключ? La puerta tiene maña[94]. Его надо покрутить и…
– Знаю, знаю. Чтобы открыть дверь, ключ надо повернуть определенным образом и потянуть ручку на себя.
– А если бы ты проголодалась и решила что-нибудь приготовить? Порезалась бы – и пришлось бы снова везти тебя в больницу? Я больше не хочу просить об одолжениях.
– Я попала в больницу по твоей вине, – напоминает ей Фелиситас.
– Ладно, проехали, как вы с мамой любите говорить. Давай сменим тему. Я тут думала о Лас-Флоресе. Мы могли бы расширить поиск. Не знаю, почему я не подумала об этом раньше…
Фелиситас делает глубокий вдох и хватается обеими руками за сиденье стула.
– Вообще-то, – говорит она, – я хочу тебя кое о чем спросить, aprovechando[95] мамы здесь нет.
Ольвидо поджимает губы.
– Ну вот, ты снова меня перебиваешь. Что там у тебя? Есть идея получше?
– Нет, – нерешительно произносит Фелиситас. – Это не касается мамы. Это касается тебя.
– Меня? – Ольвидо раздраженно цедит: – А, ну все понятно. Ответ – «нет».
– Ты же не знаешь, о чем речь.
– Знаю. Ты собиралась попросить меня помочь тебе разобраться со спиритической доской, чтобы на следующей неделе принести ее для игры «покажи и расскажи»[96]. Я заметила, как ты смотрела на меня вчера, когда наблюдала этот странный балаган. А я тебе сказала, что это cosas del diablo.
– Потрясающая идея! – с искренним удивлением восклицает Фелиситас. – Просто не могу поверить, что ты сама до нее додумалась, но я совсем не об этом.
– Не об этом? – Ольвидо недоверчиво косится на Фелиситас. – Тогда о чем?
Выпрямив спину, чтобы казаться увереннее, Фелиситас откашливается и говорит:
– Скажи мне, откуда ты знаешь столько секретов местных жителей? Ты умеешь читать мысли? Может, ты экстрасенс?
– Экстрасенс? – Ольвидо смеется. – Что за глупость. Люди не могут читать чужие мысли. С чего вдруг тебя это интересует?
– С того, что тут явно какая-то тайна, а я не люблю, когда от меня скрывают тайны.
Выражение лица Ольвидо смягчается:
– Никакая это не тайна. На твой вопрос кто угодно ответит. Ладно, давай считать это тайной. Если я ее открою, что получу взамен?
– А тебе обязательно что-то получить взамен? По-моему, я и так тебе помогаю.
– Ты помогаешь мне ради собственной выгоды. Тебе надоело слушать, как я учу тебя чистить зубы, разве нет?
– Ну хорошо. – Фелиситас подается вперед. – Тогда секрет за секрет. Можешь спросить меня о чем угодно, и я отвечу честно. Кляну… обещаю. Не начинай! Я уже исправилась.
Ольвидо кивает:
– Звучит разумно. Я согласна. Ответь на вопрос, причем ответь честно, потому что я сразу пойму, если соврешь. Помни…
– Да-да, ты старая, мудрая, ты мать и все такое прочее.
Ольвидо с досадой закрывает глаза.
– Твоя… – начинает она, запинается и замолкает. Смотрит в пространство над головой Фелиситас, словно там прячутся нужные слова. – Твоя мама меня ненавидит? – решительно спрашивает она.
Фелиситас вздыхает.
– Нет, – отвечает она без всяких эмоций. – Она тебя любит.
Ольвидо хлопает ладонью по столу:
– Что ты вздыхаешь? Это очень важный вопрос. За последние несколько недель она так и не проявила свою любовь.
– Мама столько плакала. Разве этого недостаточно?
– Нет! Конечно, недостаточно. Я не знаю, почему она плачет. Потому что скучает по мне? Потому что жалеет, что не попросила прощения? Потому что злится? Или она просто голодна и устала?
– В прошлый раз, когда я спросила ее об этом, ты сбежала.
– Потому что она разозлилась!
– Ну вот тебе и ответ. Хотя, – продолжает Фелиситас, видя слезы в глазах Ольвидо, – он неверный. Она тебя любит. Я знаю, что любит. И я ответила честно.
Ольвидо устало улыбается и встает.
– Иди за мной, – командует она, пересекает кухню и выходит в коридор. Она ждет Фелиситас на заднем дворе, пряча что-то за спиной. – Это, – говорит она, когда Фелиситас подходит, – только что сорванная мята. – Она протягивает маленький ярко-зеленый листик и осторожно кладет его Фелиситас на ладонь.
– И что?
– Ты когда-нибудь пила мятный чай? Из свежей мяты? Не магазинный?
– Ты уходишь от моего вопроса? Я вообще-то спросила…
– А я вообще-то отвечаю. Ой, извини, я тебя перебила. Что чувствуешь? Раздражает, правда? Смотри, – говорит она, похлопывая по краю вазона с мятой. – Сорви еще несколько листочков и приходи ко мне на кухню. Я вскипячу воду.
– Вот, – буркает Фелиситас, вернувшись в дом. Она небрежно бросает горсть листочков на столешницу рядом с закипающим чайником. – Этого хватит?
Ольвидо охает и собирает листья с такой осторожностью, словно ухаживает за раненой птицей.
– Что ты наделала! Там только голый стебель остался? Удивительно, что это ваше растение еще живо.
– Ты имеешь в виду Пепе?
– Ты придумала растению имя?
– Конечно, – невозмутимо отвечает Фелиситас. – Это член семьи.
Ольвидо встряхивает головой, прогоняя недоумение:
– Забудь. Просто смотри.
Фелиситас следит за руками Ольвидо, пока та возится с посудой. Процесс приготовления медленный и скучный. Мяту надо промыть, разорвать, положить в чашку и залить кипятком. Кусочки мяты кружатся, всплывают на поверхность, стремясь выбраться из своего горячего океана, но не могут сделать это самостоятельно.
– Сейчас мы его подсластим, – говорит Ольвидо, аккуратно выуживая кусочки мяты ложкой. – Принеси мед, пожалуйста. – Вытерев ложку полотенцем, она опускает ее в стеклянную банку, которую открыла Фелиситас, и зачерпывает немного золотистой тягучей массы. – Этого хватит? – спрашивает она, размешивая мед. – Я знаю, кофе ты любишь несладкий, но, думаю, это тебе понравится.
– Как скажешь, – бормочет Фелиситас.
– Хорошо, держи. – Ольвидо протягивает ей чашку. – Осторожно. Возьми за ручку. Очень горячо. А теперь, прежде чем попробуешь, скажи, о чем ты не хочешь, чтобы я знала? О чем-то одном.
– Что? – Фелиситас ставит чашку и трет обожженные кончики пальцев о рубашку, Ольвидо повторяет вопрос. – Зачем мне говорить тебе о том, о чем я не хочу, чтобы ты знала, если я не хочу, чтобы ты об этом знала?
– Затем! – сердито кричит Ольвидо. – Не нужно рассказывать в подробностях, просто назови общую тему. Например, есть ли мальчик, который тебе нравится?
Фелиситас замирает в замешательстве.
– Пей чай, – приказывает Ольвидо, и Фелиситас подчиняется. – Итак, тебе нравится какой-нибудь мальчик?
– Нет! – восклицает Фелиситас. – Подожди, это что, какое-то любовное зелье? Я так и знала! Ты же bruja![97]
Ольвидо сдергивает полотенце с ручки плиты и шлепает им по здоровой руке Фелиситас.
– Что ты такое говоришь! Ведьмы служат дьяволу. И если бы я могла делать любовное зелье, как думаешь, я бы не напоила им твою маму и Кайо? Знаешь что? Забудь. Я попыталась показать, а не рассказать, потому что думала, ты мне не поверишь, но теперь я уверена, что ты поверишь, даже если я скажу, что Папа Римский – вампир.
Фелиситас в изумлении открывает рот:
– А Папа Римский вампир?
– Нет! – Ольвидо выдвигает стул и театрально падает на него. – Чай. Он должен заставить тебя говорить мне правду.
Фелиситас садится напротив бабушки:
– Продолжай.
Ольвидо приподнимается и придвигает стул поближе к столу.
– Когда люди едят то, что я приготовила, они рассказывают мне разные вещи, – объясняет она. – Иногда они хотят их рассказать, иногда нет, но что бы они ни говорили, это всегда правда.
– Ага, конечно. – Фелиситас саркастически улыбается и тянет руку через стол: – Передай мне чай. Я сейчас задумаю число от одного до десяти, а тебе скажу другое. – Она дует на чай и отпивает глоток. – Я задумала число «шесть»! – тут же объявляет она. Ее глаза округляются, она осторожно ставит чашку на стол и шепчет: – Я хотела сказать «восемь». (Ольвидо мрачно кивает.) Что такое? Не нравится, когда тебе говорят правду?
– Не всегда. Иногда правда причиняет боль.
– Наверное, но я бы хотела слышать правду, а не ложь, потому что правда причиняет боль иногда, а ложь – всегда. Значит, люди поэтому приходили к тебе в гости? – спрашивает Фелиситас, поднимая чашку.
– Да. Они начали подозревать, на что способны мои угощенья, но продолжали приходить.
– А ты сама говорила им правду?
– Да, говорила, если спрашивали, но мало кто хотел ее знать. Люди испытывали облегчение от того, что выплескивали свои эмоции, накопившуюся боль или печаль. Освобождались от всего, о чем им было слишком неловко говорить вслух. Они могли рассказать мне что угодно, не испытывая ни стыда, ни вины, потому что даже не контролировали свои слова. Они стремились избавиться от того единственного, что их сдерживало, – от самих себя. Так что этот дом, эта кухня стали своего рода исповедальней. Ты знаешь, что такое исповедальня?
– Конечно. Я видела во многих фильмах ужасов, но ты же не священник. Ты не обязана была хранить их секреты. Разве людей не волновало, что ты все разболтаешь?
– Нет, потому что я обещала этого не делать, да и не все, в чем люди признавались, было плохим или постыдным. Им просто так казалось. Доктор Гутьеррес, например, горевал о своей жене. Он все время плакал. Не мог спать, готовить еду. Иногда даже не мог принять душ или почистить зубы. Просто не понимал, зачем теперь заботиться о себе. И ему было стыдно, ведь он взрослый мужчина. Он считал, что должен подавить свои чувства и сосредоточиться на пациентах, у которых и без того полно проблем. Но это неправильно, правда? Он же имел право грустить?
Фелиситас кивает.
– Ему нужно было это признать, вот и все. Он признал. Это была правда, от которой никуда не деться. Он мог позволить себе испытывать определенные чувства.
– Мне кажется, я понимаю, – говорит Фелиситас, хотя Ольвидо в этом не уверена. Откуда девочке знать, каково это – скучать по человеку так неистово, что не можешь себе в этом признаться? – Но давай вернемся к магии.
– Это не магия, – поправляет ее Ольвидо. – Магия – это колдовство, а колдов…
– Как это работает? Готовить нужно обязательно из продуктов, выращенных на твоем огороде? А если купить в магазине? Когда ты впервые начала этим заниматься? Ты когда-нибудь заставляла маму рассказывать тебе что-то? А на тебе самой это работает? Если ты выпьешь свой чай, ты расскажешь о том, о чем тебе стыдно говорить?
– Нет, на мне это не работает, – сразу предупреждает Ольвидо, – и… Ой, я уже забыла все остальные вопросы.
– Как это…
– Давай по одному вопросу. Надо же! Опять я тебя перебиваю. Ты меня многому научила, – саркастически замечает Ольвидо. – Спасибо.
Фелиситас одаривает ее фальшивой улыбкой:
– Всегда пожалуйста. – Она опускает взгляд на чашку и проводит пальцем по ободку. – Ты хочешь задать мне тот же вопрос еще раз? О маме?
– Нет, я тебе верю, – лукавит Ольвидо.
Фелиситас ошибается. Правда всегда причиняет боль, потому что это правда, и как только ее узнаешь, уже не можешь в ней сомневаться. А ложь причиняет боль иногда, потому что расстраивает не сама ложь, а тот факт, что тебе лгут.
– Ты хочешь, чтобы я дала ей этот чай? И..
– Нет, – снова перебивает внучку Ольвидо, – не надо давать ей чай. Не надо ни о чем ее спрашивать. Знаешь что? Давай-ка я научу тебя кое-чему другому?
– Еще какой-то секрет? Или рецепт?
– Нет. В холодильнике сейчас не так много продуктов, и мама вряд ли поверит, что ты смогла приготовить целое блюдо одной рукой, – кивает Ольвидо на гипс. – Мы поиграем в игру. Будет весело.
Фелиситас хмыкает:
– Что ты понимаешь в веселье?
– Побольше твоего, – огрызается Ольвидо. – Ты сама только и делаешь, что читаешь или сидишь перед телевизором.
Брови Фелиситас устремляются к переносице.
– Ты говоришь прямо как мама.
Ольвидо копирует ее выражение лица.
– А теперь ты говоришь совсем как твоя мама.
– Нет, это ты говоришь, как моя мама.
– Нет, это ты говоришь, как твоя мама.
Они продолжают этот спор вплоть до третьего раунда своей игры. Если бы Фелиситас и Ольвидо выпили волшебный чай и если бы он действовал на Ольвидо, они бы признались себе в трех вещах. Во-первых, обе они говорят, как Ангустиас, и, во-вторых, ни одну из них это по-настоящему не расстраивает. Им обеим в какой-то момент жизни хотелось быть такими же, как она, – счастливыми и беззаботными. Но они не Ангустиас и потому обречены существовать с вечно опущенными уголками губ и нахмуренными бровями. Именно из-за этого вечно хмурого взгляда становится очевидным и третий факт. Они не просто говорят, как Ангустиас. Они звучат одинаково, выглядят одинаково и точно являются частью друг друга.