Фелиситас в замешательстве. Она хочет, чтобы план Ольвидо сработал хотя бы для того, чтобы остаться в Грейс, но понимает, что это неправильно. Несмотря на настойчивость бабушки и ее многословные оправдания, Фелиситас чувствует себя виноватой перед мамой. Она уже не завидует Ангустиас как раньше, когда казалось, что все всегда складывается в ее пользу. Сейчас все по-другому.
– По-моему, ей страшно, – говорит Фелиситас, проводя рукой по корешкам книг в детском отделе публичной библиотеки Грейс. – Ну или не по себе.
Густаво, забравшийся на невысокую лесенку возле стеллажа, поджимает губы и качает головой:
– Мамы никогда не должны бояться. Это все равно что врачу заболеть или стоматологу заработать кариес.
– Вот именно, – соглашается Фелиситас. – Это неправильно. В этом-то и проблема. Все ведут себя… странно. – Ее пальцы застывают в воздухе и тут же выхватывают с полки «Ночь ожившего болванчика». – Это кажется каким-то паранормальным! – восклицает она с улыбкой. – Мы возвращаемся в бабушкин дом после ее смерти, и тут на маму начинает сыпаться все то, чего бабушка так для нее хотела.
– А по-моему, это нормально, – возражает Эстела, стоящая у другого края стеллажа. – Мамы – самые пугливистые люди на земле. Так можно сказать?
Фелиситас пожимает плечами и рассматривает обложку взятой с полки книги.
– Паранормальный. Это мое любимое слово. Оно звучит почти одинаково на английском, испанском, португальском, итальянском, французском и даже филиппинском.
– А мое – экст-ра-ор-ди-нар-ный, – говорит по слогам Эстела. – «Экстра» означает «очень», а «ординарный»… Ну, в общем, «обычный». Так что можно подумать, что «экстраординарный» означает «очень обычный», а на самом деле оно означает прямо противоположное! То, чего точно не ожидаешь.
– Ну, слово «паранормальный» гораздо понятнее, достаточно на него посмотреть. «Пара» на испанском значит «стоп», а когда взрослые говорят «стоп», они имеют в виду «не делай этого» или «нет». Значит, целое слово означает «ненормальный». Ведь лучше сразу понимать, что есть что! К чему вся эта секретность?
– А как насчет парамедиков? – вмешивается Густаво. – Разве они не должны давать тебе лекарство? А вот еще, например, паразиты? Что они останавливают?
Эстела подходит к Густаво и придерживает его болтающиеся ноги.
– Вообще-то парамедики не имеют права давать лекарства. Поэтому они везут тебя в больницу, где работают врачи. Так и есть! А паразиты присасываются к определенному участку тела и останавливают его работу. – Она поднимает правую руку, словно клешню, и хватает Густаво за лодыжку.
– Ошибаешься, – заявляет Густаво, отрываясь от телефона. – «Паразит» означает «кормящийся рядом», потому что «пара» может иметь значение «рядом». Ух ты! «Пара» вообще может иметь миллион значений. «Между, возле, за пределами» и…
Пока Густаво увлеченно читает найденную информацию, Фелиситас трогает Эстелу за плечо, чтобы та повернулась к ней. И шепчет:
– Можно тебя спросить? (Эстела косится на Густаво и кивает.) Помнишь, ты спросила меня, скучаю ли я по бабушке, и сказала, что «скучаю» не очень подходящее слово? (Эстела снова кивает.) А какое подходящее?
Эстела задумывается.
– Я не знаю, – вздыхает она. – Извини. А ты не пробовала погуглить?
– Ага, – отвечает Фелиситас, сутулясь. – Я зашла на сайт Quora, на котором можно задавать любые вопросы, там предложили «неуверенность», «зацикленность» и даже «помешательство».
Эстела качает головой:
– Непохоже, что ты зациклена на донье Ольвидо.
– Конечно, нет! И я не чувствую из-за нее неуверенности. Я просто чувствую себя… не очень хорошо. (Не отпуская ноги Густаво, Эстела другой рукой сжимает плечо Фелиситас. Это не успокаивает.) На самом деле я даже не скучаю по ней, – поспешно добавляет Фелиситас. – Я просто хочу знать, что это за слово такое. Мне любопытно.
– Понимаю, – говорит Эстела, но ее чуть приподнятые брови свидетельствуют, что это не так.
– Я серьезно. Я знаю, что чувствую к своей бабушке, я просто злюсь на нее, потому что она такая… такая приставучая. Но есть еще какое-то слово…
– Что за странное слово? – шепчет Густаво в пространство между головами Эстелы и Фелиситас, заставляя их моментально отскочить друг от друга.
– Ты о чем? – притворяется Фелиситас, а Эстела одновременно с ней произносит:
– Суперархиэкстраультрамегаграндиозный[91].
Густаво скрещивает руки на груди.
– Зачем вы врете? Это секрет? Можете мне рассказать. Я обожаю секреты!
– А хранить ты их умеешь? – с сомнением спрашивает Эстела.
– Конечно! Я ведь не рассказал тете Ангустиас про донью Ольвидо, правда?
Фелиситас поспешно закрывает ему рот рукой.
– Пока не рассказал, – качает головой Эстела. – Но с твоим длинным языком ты в конце концов можешь все разболтать Эмилио.
– И мы не врем, – добавляет Фелиситас, убирая руку. – Мы не знаем, что это за слово. Мы даже описать его толком не можем.
– Значит, его нельзя погуглить? – уточняет Густаво, на что Эстела и Фелиситас отрицательно качают головой. Недовольная гримаса Густаво тут же сменяется широкой улыбкой. – Так надо спросить Эмилио! Он же библиотекарь. Он должен знать любое слово.
Эстела хлопает его ладонью по лбу:
– Ничего он не должен.
– Должен. Чтобы получить диплом библиотекаря, надо прочитать и запомнить все книги из школьной библиотеки, включая словарь. Правда, я не знаю, что он делал с разделами на других языках. Девчонки, как думаете, есть книги Сьюза[92] на других языках? Где книги на испанском?
Эстела машет рукой, словно отмахиваясь от слов Густаво, и наклоняется к Фелиситас:
– Густаво прав. Ты не хочешь спросить Эмилио?
Фелиситас округляет глаза:
– А вдруг он скажет маме, что я скучаю по бабушке?
– Значит, ты все-таки по ней скучаешь?
– Нет! – кричит Фелиситас. Она подносит руки к губам, но слова все же вырываются наружу. – Я не знаю. Может, я пойму, когда услышу слово.
Она признается себе, что сейчас самый подходящий момент, чтобы спросить. Эмилио отправил Ангустиас в библиотеку Лас-Флореса забрать переданные в дар книги. Точнее, она сама вызвалась.
«Они попытаются всучить тебе еще несколько книг в ужасном состоянии. Не бери, иначе нам придется как-то от них избавляться, – проинструктировал ее Эмилио. – Мы не свалка, что бы там про нас ни думали». – «Слушаюсь!» – гаркнула Ангустиас, прикладывая руку к виску, словно курсант. Фелиситас была уверена, что мама намеренно не станет торопиться обратно, пока не просмотрит каждую книгу, лишь бы хоть несколько часов побыть подальше от Грейс.
– Он сказал, что может нам помочь! – раздается между стеллажей голос Густаво.
– Густаво! – осуждающе кричит Эстела, пока они пробираются через лабиринты книг.
Они находят своего друга сидящим на столе Эмилио и невинно болтающим ногами. Эмилио жестом подзывает их к себе:
– Густаво сказал, что вы ищете какое-то слово?
Фелиситас кивает.
– А что еще он сказал? – осторожно интересуется она, бросая гневные взгляды в сторону Густаво.
– Ничего, – уверяет ее Эмилио. – Я жду подробностей. Есть что-то, чего он не должен был мне говорить?
– Нет-нет, – подозрительно быстро отвечает Фелиситас. Она ничего не может с собой поделать. Сердце ее бешено колотится, в желудке ощущается спазм. Кажется, ее сейчас вырвет.
– Она пишет рассказ, – приходит на помощь Эстела.
– Да, – нерешительно подтверждает Фелиситас. Это ложь, но вполне правдоподобная. И она не должна чувствовать себя виноватой, оттого что врет Эмилио. Она уже несколько недель ему врет из-за всей этой ситуации с Ольвидо. – Да, так и есть. Я пишу рассказ.
Эмилио кивает, встает и пододвигает свое кресло к Фелиситас.
– О чем? – спрашивает он, садясь рядом с Густаво, пока Фелиситас устраивается в его огромном кресле.
Она вжимается в спинку, отчего кресло начинает поворачиваться. Развернувшись обратно, она видит, что друзья пристально смотрят на нее и ждут, что она поделится с ними идеей своего будущего рассказа. Это фантастика? Романтика? Приключения? Она крепко держится за подлокотники. Решение за ней. Она – рассказчица. Так о чем ее история?
– О смерти, – заявляет она. – Я пишу о смерти.
Эстела бодро хлопает в ладоши и слегка подталкивает Эмилио локтем, чтобы прервать нескончаемую череду вопросов, отражающихся на его обеспокоенном лице. Он приходит в себя, брови возвращаются на свое привычное место.
– Это интересно, – произносит он не вполне естественным голосом.
– Да, в моем рассказе Смерть – дочь Дьявола, и ей кажется, что она скучает по нему, но не понимает почему, ведь на самом деле она его даже не знает. Он заставляет ее оставаться здесь, на земле, и похищать души. – Фелиситас растопыривает пальцы, изображая когтистые лапы, и делает вид, что замахивается на Эмилио.
Эмилио отшатывается, натянуто улыбаясь.
– Хм, понятно. И в чем вопрос?
– Мы хотим узнать, как называется чувство, когда скучаешь по тому, кого никогда не встречал, или по тому, кто на самом деле никуда не делся.
Эмилио задумывается и что-то гудит себе под нос. Потом медленно обводит взглядом нетерпеливые лица детей.
– Тоска?
– Стойте! Я понял. – Густаво достает из кармана телефон и что-то в нем печатает. – Тоска, – произносит он с гордостью, будто сам предложил это слово. – «Форма печали, томление души, грусть». Еще тут пишут, что тоска может быть светлой. Например, «тоска по родине». – Он кладет телефон на колени. – А «томление» – это как томление в горшочке?
– Удивительно, как ты перескочил через класс! – восклицает Эстела.
Фелиситас мотает головой:
– Это не то.
– Конечно, – соглашается Эстела. – Томление в горшочке тут совсем ни при чем.
– Нет, я про «тоску», это слово не подходит…
– «Томление», – зачитывает Густаво. – Первое. «Беспокойство, ощущение душевной тревоги». Второе. «Состояние приятной расслабленности». Третье. «Способ приготовления пищи». Ха! Я был прав. Вот поэтому я перескочил класс. Я могу держать в голове сразу несколько значений.
– Ага, только не можешь понять, какое из них имеется в виду, – усмехается Эстела.
– Ладно, ладно, – успокаивает их Эмилио. – Я знаю, вы, ребята, любите поязвить, но…
– А если Смерть не испытывает светлых чувств? – обращается к нему Фелиситас. – Если она немного злится на Дьявола?
Фелиситас представляет себе Смерть, сбитую с толку вихрем, обрушившимся на ее холодное сердце. На бледной коже между черными глазами-бусинами появляются морщины.
Густаво фыркает:
– Тогда с какой стати Смерти скучать по Дьяволу, если она на него злится?
Смущенная своей неспособностью ответить, Фелиситас пожимает плечами и пытается свернуться клубком, хотя ей мешает гипс. Это ее история и ее герои. Почему же она просто не может щелкнуть выключателем в своей голове и выяснить, что они делают, чего хотят и что чувствуют?
– Чувства – вещь сложная, их не всегда можно понять, – объясняет Эмилио. – А в твоей истории Смерть вообще встречалась с Дьяволом?
– Э-э, ну да, – бормочет Фелиситас. – Недолго, когда она была ребенком.
Эмилио понимающе кивает.
– И Смерти нравилось находиться с ним вместе?
– Нет! – восклицает Фелиситас, будто ответ очевиден. – Он же Дьявол, так что он был не очень-то хорошим.
– Ясно. Может, Смерть хочет, чтобы он был добрее и чтобы с ним было бы приятнее проводить время?
Фелиситас делает глубокий вдох, пытаясь найти ответ. Где же этот дурацкий выключатель?
– Наверное, да. Да, хочет.
– Хм. Густаво, посмотри, там должны быть другие определения слова «тоска».
Густво вновь берется за телефон.
– Ага, нашел. «Тоска – это ощущение, будто чего-то или кого-то очень не хватает, сильное желание, особенно чего-то недоступного». Тут сравнивают со словом «тяга». Ну, это понятно, у меня регулярно случается тяга к чему-нибудь вкусненькому…
Эстела толкает его в плечо:
– Может, хватит уже про еду? Тебя дома не кормят, что ли?
Густаво не обращает на нее внимания.
– Ого, так, может, Смерть хочет съесть Дьявола? Вот это была бы крутая история про месть. Она съедает его за то, что он был таким жестоким и заставлял ее работать, вместо того чтобы отпустить домой, и тут она впитывает всю его злобу и могущество и становится новой правительницей ада!
– Смерть не может съесть Дьявола! – кричит Эстела. – Он же ее отец. Это какое-то людоедство.
– Ну что, «тоска» все-таки подходит? – интересуется Эмилио, присаживаясь на корточки рядом с Фелиситас.
Фелиситас кивает:
– Да, кажется, да.
Ну конечно, желания могут быть разными. У нее было сильное желание избавиться от Ольвидо, чтобы вернуть себе спокойствие. И дух Ольвидо, безусловно, казался чем-то недоступным. Она появлялась и исчезала, когда ей заблагорассудится, и прилипала к Ангустиас, словно муха к липучке. Она никогда не делилась с Фелиситас своими мыслями и чувствами. Она говорила ей, что делать, не объясняя зачем. Почему она считала необходимым «исправить» жизнь Ангустиас? Почему смотрела на нее нежными глазами, но произносила резкие слова? И почему она совершенно иначе смотрела на Фелиситас?
– С чего ты вдруг решила написать такую историю? – спрашивает Эмилио. – Может быть, ты скучаешь по своему папе?
Фелиситас отшатывается:
– Нет! Точно нет. Мой папа тут ни при чем.
В свое время эта история могла бы быть о ее отце. Раньше она думала о нем. Вернее, не о нем конкретно, а вообще об отце, о полноценной семье. Она смотрела по сторонам в столовой во время школьного праздника «Пончики для пап», рассматривала толпу на конкурсе талантов, бросала взгляды на лица родителей, пришедших на родительское собрание, и задавалась вопросом, каково это – иметь отца, иметь двух родителей, которые любят тебя и говорят тебе, как они тобой гордятся. Теперь она знает, что это все-таки тоска, но это не то же самое, что ее тоска по бабушке. Мысли об отце возникали случайно и редко, но мысли о бабушке, об Ольвидо, приходили с каждой историей о детстве Ангустиас, с каждым телефонным звонком и отказом разговаривать с Фелиситас. И каждый раз, когда они переезжали, Фелиситас не могла не думать, что первый побег Ангустиас случился по ее вине. Она и есть причина того, что у нее нет нормальной семьи.
Кто знает, где теперь отец Фелиситас. У него может быть идеальный дом, потрясающая работа, любящая жена и дочь, которую он обожает. Это не имеет значения. Его здесь нет. Зато бабушка есть. Ольвидо наконец встретилась с ней, но по-прежнему в ней не нуждается. Она присутствует и отсутствует одновременно, а Фелиситас так хочется, чтобы бабушка проявила к ней интерес, а может быть, даже любовь.
– Он тут ни при чем, – повторяет она.
– Хорошо-хорошо, я тебе верю.
– Ни при чем.
Узел у нее в животе скручивается все сильнее. Так сильно, что, кажется, никогда не раскрутится. Это не чувство вины, и дело вовсе не во вранье. Это страх, ей страшно за себя. Мне нечего бояться, убеждает себя Фелиситас. Эмилио не читает мои мысли.
– Раз ты говоришь, что ни при чем, значит, ни при чем.
Фелиситас тянет Эмилио за рубашку, чтобы он не вставал.
– Пожалуйста, не рассказывай маме об этой истории, особенно о том, что ты думаешь, что она о моем папе, потому что это не так, а мама начнет беспокоиться по поводу папы и того, что я пишу о смерти. Она такие истории не любит, особенно сейчас.
Эмилио прижимает правую руку к сердцу:
– Обещаю, что ничего не скажу. Хотя твоя мама, похоже, не из тех, кто во всем видит плохое.
Фелиситас качает головой:
– Моя мама очень непредсказуема.
А поскольку она знакома с Эмилио всего пару недель, его поступки тоже непредсказуемы, хотя Эстела и уверяет ее, что он сдержит свое слово.
– Обычно он не умеет молчать. Однажды он настучал на меня и рассказал моей маме, что я тайком взяла «Изгоняющего дьявола», хотя не должна была, потому что мне тогда было восемь, но я на триста процентов уверена, что в этот раз он постарается молчать. Я подсунула ему записку, – говорит она, подмигивая, когда Самара заводит машину, чтобы отвезти их домой.
– Какую? – шепчет Фелиситас, хотя Самара вряд ли их услышит – громкий голос Густаво заглушает даже мелодию поп-хита, звучащего по радио.
Эстела прикладывает ладони к уху Фелиситас:
– «Сохрани все в тайне. Услуга за услугу донье Ольвидо». – Она откидывается на сиденье. – Ради нее он точно постарается. К тому же это маленький секрет. С большим он вряд ли бы справился, он же такой правильный.
– Какая еще услуга?
– Что?
– Какую услугу ему оказала моя бабушка? Ты имеешь в виду еду? Эмилио сказал, что он не особо в ней нуждался.
– Ой, – спохватывается Эстела. – Ну да. Извини. Ты же не в курсе.
– Не в курсе чего?
Эстела поднимает указательный палец, давая понять, что ей надо немного подумать.
– Есть идея, – говорит она секунду спустя, ее глаза блестят от возбуждения. – Я могла бы тебе рассказать, но давай ты спросишь свою бабушку сама?
– О чем?
– О том, откуда она знает столько чужих секретов! Это как раз ее секрет.
Фелиситас пожимает плечами:
– «Маленький городок – много сплетен», как говорит моя мама.
– Если бы про эти секреты сплетничали, они уже не были бы секретами. Ты правда никогда не задумывалась, почему донья Ольвидо так много обо всех знает?
– Вообще-то у меня было о чем задуматься, хотя бы о том, что я вижу призраков. К тому же это и так понятно. Люди все время ходили к ней домой. Наверное, они просто много болтали за ужином.
– Я каждый вечер ужинаю с родителями, но никогда не рассказываю им, кто из мальчишек мне нравится, – возражает Эстела. – А донья Ольвидо знает обо всех моих крашах, даже о том, который мне нравился наполовину.
Фелиситас в шоке. Такое впечатление, что Ольвидо присутствует везде и всюду. Мало ей Ангустиас, так она претендует еще и на Эстелу. Она разговаривала с ней, знает ее секреты. Она что, их выпытывала? Когда? Зачем? И почему она никогда не интересовалась секретами Фелиситас?
– А ты… ты расскажешь мне, кто тебе нравился наполовину? Хотя я не очень понимаю, как это.
Эстела протягивает мизинец, чтобы дать обещание.
– Расскажу, если ты сначала поговоришь с бабушкой.
Фелиситас скрещивает руки на груди и откидывает голову, ударяясь затылком о подголовник.
– Вот ты уперлась! Зачем это тебе?
– Затем, что это чувство, тоска или как там оно называется, в нем нет ничего хорошего. Я знаю, я тоже его испытывала. Но твоя бабушка… она не недоступная. Она все еще здесь. Ты можешь избавиться от этого чувства, пока она не ушла совсем, пока не стало слишком поздно.
– Ну… – неуверенно тянет Фелиситас, – а вдруг мы поговорим, а она все равно будет вести себя как недоступная?
– Сомневаюсь. Так поступил бы Дьявол, правда? А донья Ольвидо не любит cosas del diablo.
Точно, думает Фелиситас. Она не любит меня.