Ангустиас уже привыкла оставлять Фелиситас дома одну, хотя до приезда в Грейс она старалась делать это как можно реже. Преступности хватало везде – в городах, пригородах, маленьких городках. Ангустиас отлично ладила с соседями и доверяла большинству из них присматривать за Фелиситас, если ей самой нужно было срочно подменить коллегу или выкроить время на короткое свидание, но она никогда не отсутствовала подолгу. Когда дело касалось дочери, для полного душевного спокойствия просто дружеских отношений было явно недостаточно.
Сказать, что семейство Самары отличалось дружелюбием, – это ничего не сказать. Они так часто и с таким энтузиазмом звали Ангустиас в гости, что их приглашения начали ее отпугивать. В Грейс она ощущала острую необходимость побыть одной и не слишком волновалась, что ее отказ сочтут невежливым. Однако она никогда не вела себя грубо. Ей по-прежнему было нужно, чтобы соседи присматривали за Фелиситас в ее отсутствие. Когда Самара пообещала заходить каждые полчаса и ее аура окрасилась в небесно-голубой цвет решимости, не осталось никаких сомнений, что так и будет.
Дело не в безопасности Фелиситас, тут нет причин для беспокойства, но Ангустиас испытывает чувство вины за то, что оставляет дочь одну на целый день. Чем старше становятся дети, тем больше они осознают, как медленно тянется время.
– Что ты там делаешь? – спрашивает Ангустиас, входя в дом и видя, как Фелиситас поспешно закрывает ящик комода в гостиной. – Что там у тебя за спиной?
Фелиситас вынуждена показать. Это настольная игра, damas chinas, Ольвидо ее обожала.
– Ты играла одна? – удивляется Ангустиас, забирая доску.
– Да, – отвечает Фелиситас. – Мне было скучно, я тут немного порылась.
– Откуда ты знаешь правила? – Ангустиас поглаживает деревянные лунки, заполняя пустоту кончиками пальцев.
– А я их не знаю. Придумала свои.
– Как это на тебя похоже. Прости меня, mijita.
Фелиситас смотрит на нее в недоумении:
– За что?
– Тебе так скучно, что приходится одной играть в настолки. Это очень грустно.
– Ерунда. Я еще хотела осмотреть дом и чуть не зашла в комнату, которая считается твоей. Надо же наконец раскрыть все тайны, так что я хочу знать, что ты там прячешь.
– Я ничего не прячу, – невозмутимо говорит Ангустиас.
– Тогда почему ты отказываешься туда заходить? Ты что-то скрываешь.
– Нет. – В доказательство Ангустиас обходит Фелиситас и направляется в спальню. – Просто комната подростка – это очень личное пространство.
– Ты уже не подросток, – замечает Фелиситас.
– Но эта комната принадлежит не мне, – возражает Ангустиас, открывая дверь. – Она принадлежит той девочке, которой я была.
Зайдя в свою прежнюю спальню, Ангустиас забывает, почему так упорно избегала ее. Да, она не чувствует особой связи с фотографиями на прикроватной тумбочке, рисунками, прикрепленными к стене, безделушками на комоде и чересчур девчачьим покрывалом. Сегодня она ни за что не купила бы ничего розового и гофрированного. Но, к удивлению Ангустиас, ей вовсе не кажется, что комната принадлежит кому-то другому. Возможно, она принадлежит наивной и счастливой версии ее самой, но не какой-то незнакомке и уж точно не той девочке, которую она помнит, – той, которая чувствует себя несчастной, хотя еще даже не столкнулась с настоящими трудностями.
– Мой айпод! – восклицает Ангустиас и бросается к туалетному столику. Между лаками для ногтей и резинками для волос лежит маленький розовый аппаратик. Она осторожно берет его кончиками пальцев и протягивает дочери, словно преподносит подарок королеве. – Смотри! Он все еще включается! Я так расстроилась, что забыла его.
Фелиситас разглядывает айпод.
– Как думаешь, за сколько мы можем его продать?
– Продать? – изумляется Ангустиас.
– Ну да, продать. Это же старинная вещь.
Ангустиас прислоняется к туалетному столику и прижимает руку к груди, будто ее ударили ножом.
– Старинная! Никакая она не старинная! Ты намекаешь на то, что я… старая?
Фелиситас шутливо пожимает плечами и не спеша исследует комнату. Ангустиас следит за ней взглядом и пытается угадать, какие детали она подмечает. Компакт-диски на полке никак не отсортированы. Лаки для ногтей на комоде не расставлены по цветам, а пространство в шкафу совершенно не организовано. Рубашки с короткими рукавами втиснуты между платьями, пиджаками и джинсами. В одном углу валяется куча обуви, в другом кренится стопка учебников с потертыми корешками и изрисованными обложками.
– А у меня будет своя комната, когда я стану подростком? – спрашивает Фелиситас.
– Конечно, – обещает Ангустиас, хотя и не уверена, что когда-нибудь они смогут себе это позволить.
– Что это? – Фелиситас показывает на верхнюю полку в шкафу. Рядом с запиханными кое-как сумочками и ремнями стоит коробка, покрытая блестками и наклейками.
Ангустиас неуверенно отвечает:
– Это личное.
Фелиситас поворачивается к матери.
– Покажи мне, – требует она. – Покажи!
– Нет, – упорствует Ангустиас, однако хорошо знает, что сейчас последует, потому что видит ярко-оранжевое облако над головой дочери.
– Покажи, покажи, покажи, покажи…
– Хорошо! – Ангустиас подходит к шкафу и, подпрыгнув несколько раз, все-таки снимает коробку с полки. Прижимает ее к груди и смотрит на Фелиситас: – Обещай, что не будешь смеяться.
Фелиситас протягивает ей левый мизинец и скрещивает пальцы правой руки за спиной.
– Обещаю.
Ангустиас вздыхает и сцепляет свой мизинец с мизинцем Фелиситас.
– Пожалуйста, имей в виду, что я тогда была совсем юной. Совершенно другой человек.
– О господи! Тут что, наркотики?
Ангустиас округляет глаза и тут же начинает хохотать.
– Нет, конечно!
Хотя сама мысль, что, живя под одной крышей с Ольвидо, она могла принимать какие-то наркотики, кажется ей нелепой, она понимает, что для Фелиситас это звучит вовсе не абсурдно. Ангустиас лишь изредка посвящала дочь в подробности своей жизни до ее рождения. Она никогда не рассказывала ей о ее дедушке и дне, когда он ушел, о ее отце и о том, как они полюбили друг друга и как расстались, практически не говорила о ее бабушке – кроме того, что та была очень строгой. Она сделает это, решает Ангустиас. Она все расскажет дочери, но только не сегодня. Разглагольствовать о своей жизни – это занятие для старушек, а сегодня вечер воспоминаний для ее подросткового «я».