Даже когда ее сознание заволакивает темнота, Фелиситас продолжает хмурить брови. «Что случилось с моим ребенком?» – слышит она. Сейчас мама подойдет к кровати, проведет большим пальцем по ее лбу и требовательно произнесет: «Фелиситас, перестань хмуриться». Ее обычная просьба. Это все, что нужно Фелиситас, – вернуться к привычной жизни. Но вокруг нет ничего привычного, неизменно лишь выражение ее лица.
Фелиситас хотелось выглядеть пободрее, она даже пыталась увидеть в случившемся свои плюсы. Медсестры наложат мне гипс, думала она, пока ее везли в больницу. Может, он будет классного цвета – например, ядовито-зеленого или ярко-розового, и на нем можно будет рисовать каракули и оставлять подписи. Но все плюсы испарились, как только Фелиситас набралась смелости открыть глаза и поняла, что ее рука в самом обычном сером гипсе, который таким и останется, потому что подписать его некому, кроме мамы.
«Завтра, – сказала мама, когда они возвращались с похорон Ольвидо. – Мы уедем завтра».
Ни у Эстелы, ни у Густаво не будет возможности ее навестить и оставить прощальное послание маркером или гелевой ручкой. Они проведут лето со всеми остальными ребятами и будут, как обычно, читать, смотреть телик и заводить новых друзей, и уж точно им не придется переезжать в первое попавшееся место, куда ткнули на карте их родители.
Возможно, на гипсе не распишется даже Ангустиас. Фелиситас заметила, как дрожат ее руки, как тяжело она дышит. Прости, собиралась сказать Фелиситас. Я не хотела. Прости меня. Прости. Но она не стала извиняться, потому что никто никогда не извинялся перед ней, и ей это надоело. С какой стати ей вести себя по-взрослому, если она самая маленькая?
Это нечестно, подумала она. Нечестно. Нечестно.
Она повторяла это слово, и ее гнев усиливался, словно она будила в себе чудовище. Кожа горела, щеки пылали. Ощущение шло изнутри. Сколько бы она ни обмахивалась и ни дула на себя, ощущение не проходило. Кровь кипела в ее венах, como leche para chocolate[81]. Мир перед глазами расплывался и тускнел. Фелиситас успела увидеть подбегающих к ней медсестер. Потом остался только голос Ангустиас, требующий объяснить, что происходит.
«У нее жар, – слышит Фелиситас слова одной из медсестер. – Мы даем ей лекарство, чтобы сбить температуру».
Фелиситас чувствует, как вода капает ей на лицо и мгновенно испаряется.
– Но когда я уходила, все было в порядке, – всхлипывает Ангустиас. – Мне нельзя… мне нельзя было уходить.
– Температура скоро спадет. Мэм. Мэм? Вы меня слышите?
– Девочке нужна холодная ванна, – говорит Ольвидо.
– Можно организовать ей холодный душ или что-то подобное? – спрашивает Ангустиас.
– Да, конечно. Мы переведем ее в другую палату. А пока продолжайте смачивать и прикладывать полотенца. Я сейчас вернусь и перевезу ее наверх. Температура уже начала снижаться. С ней все будет хорошо.
Мысленно цепляясь за обещание медсестры, Фелиситас окончательно теряет сознание, но успевает подумать, что если к моменту ее пробуждения Ольвидо не исчезнет, вряд ли все будет хорошо или хотя бы чуточку лучше.