На голову Ангустиас продолжают одна за другой валиться проблемы, погребая ее под собой, загоняя в ловушку постоянной тревоги. Конечно, в первую очередь Ангустиас беспокоится о здоровье Фелиситас, но двух часов, проведенных в отделении неотложной помощи, вполне достаточно, чтобы подумать и о финансовых последствиях случившегося. Она обводит глазами небольшой закуток, где их разместили. Больница потребует деньги буквально за все: за свет у них над головой, за воздух, которым они дышат, просто за их существование.
Ее взгляд останавливается на Фелиситас, которая хмурится сильнее обычного.
– Ты на меня сердишься? – изумленно спрашивает Ангустиас.
– Нет, – отвечает Фелиситас, но ее окружает красное облако. Этот цвет нельзя истолковать как-то иначе. Лицо ее выглядит сердитым, голос звучит сердито, а на кого еще она может сердиться, если не на мать? Впрочем, Ангустиас тоже сердится. Она еще не отошла от шока и продолжает сильно беспокоиться за Фелиситас, но ее сердце способно вместить множество чувств.
Чтобы не вымещать гнев на дочери, Ангустиас встает:
– Пойду куплю что-нибудь в автомате, а когда вернусь, надеюсь, ты перестанешь так хмуриться. Что тебе взять?
– Ничего, – буркает Фелиситас.
– Ладно. Куплю тебе спрайт. Господи, ну почему врачи здесь такие копуши.
Ангустиас резко отдергивает занавеску, за которой располагается остальная часть отделения, и видит море бордовых и темно-синих облаков. Вопреки очевидности, ей кажется, что никто вокруг не понимает, что с ней сейчас происходит, и отчасти она права. Ничью жизнь не собирается радикально изменить призрак собственной матери.