В какой-то момент своей жизни каждая женщина из рода Оливарес думала, что точно попадет в ад, хотя никто из ныне живущих не знает, куда они в итоге попали.
Хуста Оливарес считала развод грехом. Вступая в брак, человек заключает сделку не только с супругом, но и с Богом, поэтому и разводится с обоими. Кто в здравом уме позволит своим бывшим войти к себе в дом, в рай, да еще и навсегда? Бог иногда совершает странные поступки, но он все же не сумасшедший. Муж Хусты ее взглядов на брак не разделял, но делал вид, что согласен. Пока она подписывала документы о разводе, он прошептал: «Увидимся в аду». Он чувствовал, как сыплет соль ей на рану. Это доставляло даже больше удовольствия, чем сам развод.
По мнению Каламидадес Оливарес, она должна была попасть в ад по гораздо более весомой причине. Когда ей было пять лет, она украла леденец из кондитерской дона Энрике и так и не попросила прощения. В Библии о грехе воровства сказано гораздо больше, чем о разводе, но если бы Хуста была жива и стала свидетельницей смятения своей дочери, она бы назвала ее дурой.
Виктория Оливарес не считала мать ни дурой, ни грешницей. После смерти Каламидадес Виктория рыдала целую неделю, пока ее глаза не опухли настолько, что она полмесяца ничего не видела. Каламидадес была практически святой, тогда как Виктория только и делала, что грешила. Им точно не суждено воссоединиться в загробной жизни.
Ольвидо Оливарес была уверена, что Виктория отправится в ад, но в отношении самой себя терзалась сомнениями. Вдруг ее ждет та же участь? Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного[79]. Она хорошо справлялась. Даже когда Виктория доводила ее до отчаяния, она не бросала мать, но вот Ангустиас… Формально, это Ангустиас бросила Ольвидо. Да, именно так. Ольвидо была чиста от греха.
Ангустиас Оливарес нельзя было назвать безгрешной, но ее это ничуть не волновало.
Зато вопрос грехов сильно волновал Фелиситас Оливарес. Ольвидо так часто рассуждала о рае и аде, что Фелиситас начала сомневаться в каждом своем поступке. Убить муху – это грех? Можно ли считать расточительством то, что она оставляет кран открытым, пока чистит зубы? Ведь расточительство тоже грех. Ольвидо явно не беспокоило, что Фелиситас может попасть в ад. Если бы ей пришлось гореть в адовом котле, она забрала бы внучку с собой. Поэтому даже когда стало ясно, что ни Бог, ни сатана не спешат забирать ее дух, она продолжила вынуждать Фелиситас врать и грешить.
– Niña, – умоляет внучку Ольвидо, – ты должна что-то сделать. Ты не можешь просто так уехать.
Фелиситас сердито смотрит на бабушку. Опять она зовет ее «деткой».
– Можно мне хоть немного побыть одной? Я все-таки в туалете, – раздраженно шепчет Фелиситас.
– Ты даже штаны не сняла и не подняла крышку унитаза.
– Послушай, я тоже не хочу уезжать, но что я могу сделать? Ничего. Мама любит повторять, что она моя мама. А я всего лишь дочь, которую она таскает за собой. То есть «таскает» она, конечно, не говорит, но именно так и есть, правда? И почему ты вообще хочешь, чтобы мы здесь остались? Разве ты не можешь побыть у своих соседей или что-то в этом роде? Ты им нравилась…
Фелиситас осекается. Конечно, Ольвидо знает, как к ней относились. После похорон не может не знать. Весь этот городок любил ее гораздо больше, чем собственная семья.
– Нет. Я не могу. Я хочу, чтобы вы остались, не потому что мне нужна компания. Но мы должны придумать, как мне перейти в иной мир. Поверь, я хочу этого больше, чем ты. Я не желаю здесь оставаться и слушать, как ты постоянно говоришь обо мне гадости.
На мгновение Фелиситас чувствует угрызения совести. Но тут ее бабушка снова открывает рот:
– Так, вот что мы сделаем: ты притворишься, что получила травму…
– Что? – Фелиситас говорит тихо, но надеется, что бабушка способна уловить в ее голосе недоумение и гнев.
– Не настоящую травму! Я же сказала – притворишься. Болезнь – это надежное оправдание, чтобы не делать того, чего ты делать не хочешь. Я научилась этому у твоей матери.
Фелиситас понимает, о чем речь. Во втором классе она притворилась, что у нее температура, чтобы пропустить первый учебный день. Ангустиас разрешила ей остаться дома и даже принесла пинту мороженого, вернувшись домой после работы, но когда они вдвоем молча ели ледяное лакомство, Ангустиас призналась. Она знала, что с Фелиситас все в порядке.
– Я разрешила тебе остаться, – объяснила Ангустиас, – чтобы ты побунтовала и выкинула все это из головы. Такое больше не повторится. Ты не сможешь снова мне соврать. У тебя и сегодня не получилось. Поверь, я знаю про все уловки. Однажды я выпила скисшее молоко, чтобы заболеть по-настоящему, лишь бы не сдавать экзамен по алгебре.
– Что такое алгебра?
– Если бы я понимала, то не стала бы пропускать тест, но не это главное. Главное – никогда не думай, что можешь меня обмануть. En lo que tú vas, yo ya fui y vine – куда бы ты ни пошла, я там уже побывала и вернулась.
– Но я никуда не собираюсь, – растерялась Фелиситас. – Я как раз никуда не хочу идти.
– Не в буквальном смысле, забудь. Ты умная. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Я просто хочу, чтобы ты это помнила.
И Фелиситас действительно помнит, поэтому она сообщает бабушке, что ее идея не сработает.
– А ты попробуй, – настаивает Ольвидо. – Если мама поверит тебе настолько, что повезет в больницу, тогда сработает. У меня есть план. Я знаю…
– В больницу! У нас нет денег на больницу! Но если я попаду в больницу, разве врачи сразу не поймут, что я притворяюсь?
– Да, поймут, но я же сказала, у меня есть план. Я знаю кое-кого, кто может нам помочь.
– Нет! Неважно, куда мы с мамой уедем, я оттуда тебе помогу.
Ольвидо приподнимает бровь и внимательно смотрит на Фелиситас.
– Значит, ты сдалась? – спрашивает она с вызовом. – Ты готова просто так уехать. Но ты же сказала, что не хочешь уезжать? Почему?
– У меня есть свои причины, – отвечает Фелиситас, надеясь, что и без всяких объяснений Ольвидо сможет преодолеть барьеры, воздвигнутые вокруг ее сердца, и увидеть, что прячется внутри. Ей ведь не придется глубоко копать, чтобы понять: городок Грейс подарил Фелиситас то чувство, о котором она даже не подозревала, – настоящую надежду.
Теперь она представляет, как будет ходить в начальную школу Грейс, пока не окончит пятый класс, как сдружится с Эстелой и Густаво, станет постоянным посетителем библиотеки и откроет для себя другие интересные места. Может быть, Эмилио поймет, какие книги ей нравятся, и будет откладывать их без ее просьбы. Может быть, Эстела и Густаво познакомят ее с другими ребятами, и у нее будет не два друга, а больше, пара влюбленностей и даже постоянный парень.
Она будет ездить в Мексику. Подтянет испанский. Она станет ощущать себя своей. Раньше у нее никогда не было такой возможности, потому что мама предпочитала жить в городах, где они оказывались меньшинством, выделялись среди других. Возможно, Ангустиас избегала мест, близких к границе и так или иначе напоминающих о ее родном доме, или же ее просто не беспокоило отсутствие близкого общения. Сейчас это уже неважно. Теперь Фелиситас знает, что она не обязана везде чувствовать себя чужой. Она может спокойно существовать среди людей самых разных оттенков кожи. Ее голос может сливаться с голосами других, свободно переходя с английского на испанский и создавая новые слова. У нее будут друзья, которым знаком латиноамериканский поп, и вместе с ними она откроет для себя новую музыку, новые фильмы и попробует новые блюда. Возможно, они поймут, почему она не чувствовала связи с Ольвидо, хотя бы отчасти. Они поймут, как неприятно слышать: «Разве твоя мама не учила тебя испанскому?» – когда она не понимает ни слова или у нее внезапно появляется акцент. «Ты не виновата, – скажут они. – Она могла бы сама научить тебя. Она могла бы растить тебя в Мексике, если бы там осталась».
«Я хочу остаться, чтобы стать счастливой», – может сказать Фелиситас, но Ольвидо, вероятно, не интересует ее ответ, поэтому она задает свой вопрос:
– А почему ты не хочешь, чтобы мы уезжали?
– Потому что у меня есть план. Я знаю людей в больнице, которые могут нам помочь.
Ольвидо, не обращая внимания на настойчивые протесты Фелиситас, уходит в свою спальню, осматривается и подходит к прикроватной тумбочке. Она толкает и приподнимает ее, и та шатается, но не падает.
Ольвидо жестом просит Фелиситас ей помочь. Фелиситас мотает головой. Даже если она на самом деле не пострадает, мама будет переживать – возможно, недолго, всего несколько минут, но и они кажутся чересчур жестокими. А не помочь – значит проявить жестокость по отношению к Ольвидо. В глазах Фелиситас отчаяние. У нее не такое беспечное сердце, как у Ангустиас.
Фелиситас вздыхает, хмурится и подходит к бабушке. Ее маленькие руки и прозрачные руки Ольвидо без труда опрокидывают тумбочку, которая с грохотом падает на плиточный пол. Стоявшие на тумбочке предметы летят вниз, стекло фоторамки и корпус керамической лампы разбиваются вдребезги, образуя море острых, зазубренных осколков.
– Фелиситас? – слышат они встревоженный голос Ангустиас.
– Кричи, – приказывает Ольвидо, и Фелиситас снова нехотя подчиняется. – Давай быстрее. Подсунь руку под тумбочку. Я ее приподниму.
– Нет, – протестует Фелиситас. – Ты ее толкнуть-то как следует не смогла.
– Я сосредоточусь, и у меня все получится. Я же поднимала ее раньше, я помню эти ощущения. Обещаю. Всего-то подержать несколько секунд.
Времени на раздумья нет, шаги Ангустиас приближаются. Одной рукой Фелиситас помогает Ольвидо приподнять тумбочку и подсовывает под нее другую руку.
– Фелиситас? – зовет Ангустиас. В тот момент, когда она открывает дверь, Фелиситас отпускает тумбочку.
Ольвидо ошиблась. Она не способна удерживать такую тяжесть самостоятельно. Тумбочка обрушивается на руку Фелиситас. Раздаются треск и три вскрика.