У Ангустиас нет заготовленной надгробной речи. Когда священник просит ее сказать несколько слов, она инстинктивно делает шаг назад. Calladita se ve más bonita.
Если бы ее попросили рассказать о матери в тот день, когда она узнала о ее смерти, Ангустиас произнесла бы только лестные слова. Ольвидо была трудолюбивой, стойкой, смелой, умной, самоотверженной. Любящей. Я любила свою маму. Моя мама любила меня.
Прошла неделя. Ее горе остыло ровно настолько, чтобы позволить жгучей обиде возобладать над всем остальным. Она по-прежнему скорбит об уходе матери, но не испытывает особой ностальгии по прошлому. Воспоминания местных жителей только доказывают, что ее мать вполне была способна на доброту и сочувствие. То, что она не проявляла этих качеств по отношению к Фелиситас, было не недостатком характера, а сознательным выбором, и теперь Ангустиас тоже может сделать выбор в пользу жестокости. Она может рассказать о каждой ошибке, которую когда-либо совершала Ольвидо, о той последней угрозе, прозвучавшей перед побегом Ангустиас. Но она не будет этого делать. Матери нет рядом, чтобы стать свидетельницей мести. Она лишь причинит боль ее друзьям и, самое главное, Фелиситас.
– На самом деле, – импровизирует Ангустиас, – я думаю, маме было бы очень приятно услышать каждого из вас.
Да, это хорошая мысль. В конце концов, похороны ведь нужны живым, чтобы выплеснуть свое горе, избавиться от мрачного серого цвета и освободить место для любого другого, дающего силы жить дальше. Кроме того, единственное, что Ольвидо хотела бы услышать из уст Ангустиас, – это извинения, которые она не может заставить себя произнести, особенно перед толпой незнакомых людей.
Участников похоронной процессии не нужно просить дважды. Один за другим они подходят к тому месту, где стоит Ангустиас, и поворачиваются лицом к остальным. Со слезами на глазах, но с непременной улыбкой они вспоминают свои любимые моменты общения с Ольвидо, в основном связанные с едой. Тут и пироги на день рождения, и вечерний кофе с булочками, и неожиданные обеды, и рождественский ужин на одного, и два свадебных торта. Звучат рассказы, как Ольвидо помогала пережить потерю любимого человека, разрыв отношений, наступление старости и предложение руки и сердца.
– Прошлое лето было одним из самых трудных периодов в моей жизни, – делится с собравшимися Итцель Уэрта. – Я вернулась из колледжа помолвленной и со степенью бакалавра, вот-вот должна была начать работать и создать семью, но чувствовала себя такой несчастной, я… я была сама не своя, как вы, наверное, помните. В середине лета Ольвидо пригласила меня к себе. Она поняла, в чем дело, даже не задавая вопросов. Приготовила мне горячий фруктовый пунш и целый час терпеливо ждала, пока я наберусь смелости сделать глоток. Вместе мы во всем разобрались. Я была не готова к браку, я была не готова выйти на работу, которая мне не нравилась. И теперь, – всхлипывает она, – я вернулась в школу, и я знаю, Мами, что тебе не нравится графический дизайн, но я так счастлива. Я занимаюсь тем, что люблю, и я найду свою любовь, когда буду готова. Я скучаю по Ольвидо, и я так ей благодарна!
Пальцы Ангустиас нервно теребят косу Фелиситас. Разговаривала? Выслушивала? Когда ее мать всему этому научилась? Вот если бы Ольвидо посидела с ней хотя бы час, когда она призналась, что беременна, и, вместо того чтобы вынуждать ее уйти, предложила вдвоем во всем разобраться.
Но все это уже не имеет значения. Каждая рассказанная здесь история лишь подтверждает, что Ольвидо больше нет.
Море темно-серых облаков над головами горожан окрашивается в бледно-желтый и пыльно-розовый – цвета удовлетворенности и умиротворения. Впереди, как маяк на берегу, виднеется облако Фелиситас. Грифельное, совсем как в кафе в день их приезда. Ангустиас прижимает дочь к себе. Прости, что в последние дни я отдалилась от тебя, мысленно произносит она. Я исправлюсь.
Наконец среди собравшихся остается только один не высказавшийся человек, кроме Ангустиас, – это Фелиситас. Но прежде, чем ее щеки успевают покраснеть от смущения, Ангустиас подходит к реке, как можно ближе к воде. Она осторожно открывает урну и наклоняет ее.
На лице Ангустиас мелькает тень недоумения. В последние дни ей не хотелось зацикливаться на этом, но она помнит, что Фелиситас даже не заплакала, услышав о смерти Ольвидо. Сначала она подумала, что Фелиситас все равно. У ее дочери нет никаких воспоминаний о бабушке, кроме ее голоса в трубке во время коротких и пустых телефонных разговоров. Теперь же Ангустиас не уверена в том, что чувствует Фелиситас. Ее аура продолжает вспыхивать самыми разными оттенками: грифельным и синевато-серым, темно-коричневым и ржавым, бордовым и багровым.
Это уже слишком. Им надо уехать. Завтра, да, завтра они обязательно уедут.