Все, что Фелиситас знает о похоронах, основано на вымысле. Телевизионные передачи и фильмы приучили ее к мысли, что похороны проходят быстро и организованно. Присутствующие переговариваются и прохаживаются по просторному, мрачному дому, либо молча сидят на церковных скамьях и со слезами на глазах смотрят на огромный портрет любимого человека, либо горько плачут на зеленом, свежескошенном поле, когда гроб опускают в землю. Погребальные церемонии длятся недолго, всего пару сцен, а их планирование не занимает много времени.
Оказывается, настоящие похороны совсем не похожи на те, что показывают по телевизору. Терпеливо ожидая, когда завершится церемония прощания с Ольвидо, Фелиситас размышляет, не стоило ли ей посмотреть что-нибудь еще, кроме американских передач, чтобы лучше понять траурные ритуалы. «Может, какая-нибудь мыльная опера помогла бы», – говорит она Ольвидо, уединившись в туалете похоронного бюро.
– Нет, ничего бы не помогло. Я невесть сколько таких передач за свою жизнь пересмотрела, а в детстве побывала на стольких похоронах, но никогда ничего подобного не видела. Чтобы все в такой спешке и так уродливо…
Фелиситас хмурится и брызгает водой в бабушкино лицо.
– Вообще-то мы очень старались.
– Я знаю, – вздыхает Ольвидо, вытирая щеку, словно на нее действительно попали капли. – От этого еще грустнее.
Первые похороны в жизни Фелиситас начинаются с того, что у нее затекают ноги после сидения в похоронном бюро, по ее оценкам, целую вечность, хотя вечность и невозможно измерить. Наступает время завтрака, ланча, обеда. Гости приносят еду, но из-за плохих договоренностей у них оказывается четырнадцать алюминиевых поддонов с барбакоа, три фунта тортилий, три пластиковых стаканчика с сальсой и ноль посуды и столовых приборов.
В самом начале церемонии ритуальный зал похоронного бюро пугающе пуст, лишь в центре сцены на столе стоит крошечная, черная с золотом урна. В течение утра в помещении постепенно появляются венки и цветочные композиции и заполняют пустоту, но при этом подчеркивают крошечность урны. В конце концов цветы занимают все пространство – сцену, проходы, сиденья. Похоже, что каждая семья в Грейс заказала венок для Ольвидо. Гардении переплетаются с королевскими стрелициями, которые возвышаются над подсолнухами, которые теснят красные розы, подпирающие гипсофилу, обрамленную густой листвой. Когда все вокруг уже занято растениями, люди начинают потихоньку выходить, чтобы освободить место для новых венков.
В какой-то момент в зале остаются только Ангустиас и Фелиситас. Они сидят в первом ряду справа. Ангустиас смотрит прямо перед собой. Фелиситас крепко держит ее за руку, отказываясь уступать цветам, напирающим со всех сторон. Погруженная в свое горе Ангустиас не замечает никаких неудобств. В волосах ее путаются листья и тонкие стебли, лепестки обрамляют лицо, словно длинные изящные серьги и ожерелье в тон.
– Это все выглядит нелепо, – сокрушается Ольвидо, которая медленно ходит по залу, просачиваясь сквозь венки и плоские букеты и задерживая взгляд на подписанных карточках. Она останавливается около Фелиситас и показывает пальцем на середину сцены: – Я должна лежать в открытом гробу, а не в урне. Где это видано, чтобы люди провожали в последний путь горшок с пеплом? Хорошо хоть принесли цветы. Тут, в Грейс, живут хорошие люди, правда?
Фелиситас слегка кивает. Ей хочется отмахнуться от бабушкиных претензий, но она сдерживается. В конце концов, это ее похороны. Она заслуживает немного сочувствия.
Сегодня Фелиситас неплохо справляется с тем, что касается уважительности. Она даже не выразила раздражения, когда Ольвидо, заметив, что Фелиситас уже не спит, начала засыпать ее вопросами: «Твоя мама проснулась? Она поела? Проследи, чтобы она не забыла подушиться. И почему ты в розовом? Я не смогу упокоиться, видя такое неуважение. Ты что, не хочешь, чтобы я покоилась с миром? Предпочитаешь, чтобы я осталась?»
Вместо того чтобы сказать: «Нет, только не это», Фелиситас побежала в ванную переодеваться. Но это было только начало.
– Поправь маме макияж. Он потек, – говорит Ольвидо, пробираясь между цветочными джунглями, окружающими урну с ее прахом. – И прическу ей поправь. Себе тоже. Мама ела что-нибудь? Она стала такой тощей. Это все из-за плача. У нее обезвоживание. Проследи, чтобы она поела. Думаю, там найдется немного…
С каждым приказом Фелиситас все крепче сжимает мамину руку. Боль наконец заставляет Ангустиас поднять глаза и заметить, что вокруг почти никого нет. Гостей заменили цветочные композиции.
– Куда все подевались? – спрашивает она. – Сейчас уже час дня.
Когда церемония в похоронном бюро подходит к концу, жители городка отправляются в церковь, чтобы послушать часовую проповедь священника. Из-за отсутствия опыта Фелиситас не знает, является ли такая продолжительность нормой. Она надеется, что нет, иначе бы они тут все давно сошли с ума.
Каждый раз, когда священник произносит En el nombre del Padre y del Hijo y del Espíritu Santo[73], а делает он это после каждого второго предложения, Ольвидо повторяет фразу на ухо Фелиситас и показывает, когда и куда класть руку. С четвертой попытки Фелиситас наконец запоминает последовательность.
– Я рада, что твоя мама не забыла молитвы и гимны, – говорит Ольвидо. – Но ей следовало бы научить тебя хотя бы самому основному. Ты должна посоветовать ей почаще ходить в церковь, по крайней мере по праздникам, особенно на Semana Santa[74]. И не забудь сказать ей, чтобы следующие полгода она носила черное. Таковы правила, но вам не мешало бы соблюдать их подольше. Может быть, год? А как твоя мама…
– Аминь! – выкрикивает Фелиситас, тогда как все присутствующие произносят это слово гораздо тише. Ангустиас не может сдержать улыбки. Она прыскает и тут же непроизвольно начинает смеяться. Волна смеха прокатывается по всей церкви. Она берет начало с доньи Регины и заканчивается священником. К удивлению Фелиситас, Ольвидо тоже улыбается, но при этом смотрит только на Ангустиас.
К тому времени, когда они добираются до реки, уже наступают сумерки. Вода играет пурпурными, синими и желтыми красками. Они наплывают друг на друга, но не смешиваются, наперегонки устремляясь туда, где река сливается с другой рекой, а затем к заливу и к океану. Листья низкорослых деревьев танцуют под песнопения горожан, не попадая в такт. Участники похоронной процессии спускаются как можно ближе к кромке воды. Ангустиас и Фелиситас стоят перед священником, который смотрит на толпу, собравшуюся позади них.
Когда люди заканчивают петь, Фелиситас приподнимается на цыпочки и вытягивает шею, чтобы получше разглядеть то место, где река уходит на юг. Берег изгибается и обрывается, закрывая ей вид. Но она помнит карту. Чтобы добраться до Рио-Гранде, праху Ольвидо предстоит проделать нелегкий путь.
Священник начинает свою речь с шутки, смысл которой в том, что, несмотря на значение ее имени, Ольвидо никогда не будет забыта. Бабушка скептически качает головой, но улыбается. У нее такое счастливое выражение лица, какого Фелиситас еще не доводилось видеть, – правда, они и провели вместе не так много времени. Меньше недели. Всего несколько дней. Невыносимых дней. Впрочем… даже не дней. Часов, потому что по меньшей мере четверть каждого дня Фелиситас спала. И ходила в школу, куда Ольвидо ее не сопровождала. А еще в доме она какое-то время находилась в туалете, запретив бабушке там появляться. В общем, если Фелиситас доживет лет до девяноста, время, проведенное с Ольвидо, окажется просто мгновением.
Когда прах Ольвидо будет высыпан в реку, холодная вода смоет не просто останки ее тела и душу. Вниз по течению унесутся все воспоминания и секреты, о которых Фелиситас никогда ничего не знала. Из какой части Мексики были родом ее предки? Ангустиас помнит только про несколько последних поколений. Почему Ольвидо переехала в США? Сожалела ли она об этом? Стоит ли Фелиситас уехать в Мексику?
– Проследи, чтобы она хорошо питалась, – твердит Ольвидо, пока священник говорит. – Никаких острых чипсов, из-за них у нее, вероятно, уже началась язва. И пусть хотя бы иногда отрывается от своего телефона. И не ходит босиком. Она простудится, и что тогда вы обе будете делать? – Она все говорит и говорит. – Теперь, когда меня не стало, у нее не будет никого, кроме тебя, так что позаботься о ней, хорошо? – продолжает давать указания Ольвидо.
Как ты думаешь, чем я занималась все это время? – хочет спросить Фелиситас. Я – все, что у нее было последние десять лет. Но это вовсе не те вопросы, которые требуют ответа. То, что раскаляет ее сознание добела, она никогда не произнесет вслух, даже находясь с Ольвидо наедине. А есть какие-нибудь указания насчет меня? Тебе все равно, если я простужусь? Ты когда-нибудь любила меня? Хоть одно мгновение?