Ангустиас не может прекратить свой излишне откровенный и бессвязный рассказ – подобно тому, как не может не зевать в конце долгого рабочего дня или не смеяться собственным шуткам.
– Все так, как есть, просто потому что так было всегда. Боже упаси нас что-нибудь менять.
С тех пор как Ангустиас стала матерью, она более осознанно относится к тому, что и как говорит.
– Я имею в виду, менять к лучшему, но она так это не воспринимала.
Ты можешь вспылить, находясь за рулем, но при этом никаких неприличных выражений. Будь вежлива с официантами и продавцами. Подавай хороший пример.
– Конечно, она работала, и для нее были важны свобода и независимость. Но когда дело коснулось моей независимости, внезапно оказалось, что место девушки – в доме под замком.
И ни при каких обстоятельствах нельзя слишком плохо отзываться о матери. Esas son cosas del diablo. Но ведь «слишком» – это такое субъективное понятие.
– Можешь себе представить, что ты живешь так, будто на дворе пятидесятые годы? А ведь она в пятидесятые еще даже не родилась!
– Мама, – вновь произносит Фелиситас, на этот раз чуть громче.
– И не дай бог тебе хоть раз совершить ошибку, потому что прощения не будет, – не унимается Ангустиас. В горле у нее пересохло, но щеки влажные от слез. – Ошибки недопустимы, ведь…
– Я и есть та самая ошибка? – перебивает ее Фелиситас. Она хмурится, но голос ее звучит спокойно и невозмутимо.
– Что? – Ангустиас с растерянным видом поворачивается к дочери. – Нет!
– Тогда о какой ошибке ты говоришь?
Ангустиас несколько раз открывает и закрывает рот и наконец произносит:
– Просто… просто обо всем, что я делала, всякие ме…
– Нет. Ты говоришь о том, что забеременела, так ведь? Забеременела мной.
Ангустиас издает небрежный смешок:
– Ну да. Но ее разозлил сам факт, что я забеременела. Тобой, не тобой, неважно. Она злилась на меня, а не на тебя.
– Ладно, – говорит Фелиситас, вставая и задвигая стул. – Только ты уже не беременна, а я-то здесь. И вы обе до сих пор злитесь. Так в чем или в ком, по-твоему, ошибка?
Фелиситас решительно уходит в гостиную, выключает свет и падает на диван. Она закутывается в одеяло и зарывается лицом между диванными подушками. На удивленный возглас Ангустиас «Вы обе?» она не реагирует.
Ангустиас даже не пытается заснуть. Она знает, что попытки ни к чему не приведут. Чтобы как-то отвлечься, она вновь принимается наводить порядок на кухне, а когда это не помогает, выходит на задний дворик и садится в металлическое кресло-качалку, стоящее напротив засохшего палисадника.
Она сама и есть ошибка. Ангустиас никогда не задумывается о том, как ее слова воспринимают другие. Мать была права. Calladita se ve más bonita.
Раскачиваясь взад-вперед, она вдруг замечает перевернутый керамический горшок на краю бетонного пола. Ангустиас встает, протягивает руку и поднимает его. С горшка сыплется пепел. Часть его разлетается по палисаднику, подхваченная легким весенним ветерком. Оказывается, мать снова курила.
Ольвидо честно призналась Ангустиас, что когда-то курила, и очень гордилась тем, что смогла в один момент бросить, когда забеременела. Впервые узнав о прежних привычках матери, Ангустиас упрекнула ее. Как она может запрещать ей пробовать наркотики, если сама была курильщицей?
– Тогда было совсем другое время, – сказала Ольвидо. – И с тех пор я даже не притрагивалась к сигаретам.
У Ангустиас жмет в груди, как будто что-то давит на легкие. Когда же это началось? – думает она и водит пальцем по осевшему пеплу. Когда мать уехала из Долины? Когда Ангустиас сбежала из дома? Когда сказала ей о том, что беременна?
Слезы Ангустиас падают на бетон, постепенно образуя струйку, которая смывает пепел с крыльца и стекает в траву.
Кап, кап, кап…
Внезапно в голову Ангустиас приходит мысль, заглушающая ее плач. Она решает разбудить Фелиситас, но быстро передумывает, опасаясь новой ссоры. Вместо этого она звонит Самаре, и, как только вешает трубку, та принимается за дело. Следуя полученным указаниям, Самара обзванивает всех горожан и сообщает, что похороны Ольвидо откладываются на неопределенный срок.
А на том месте, куда стекали смешанные с пеплом слезы, начинают прорастать крошечные травинки, оттесняя сухие листья. К утру палисадник у дома Ольвидо покрывается сочной зеленью и оживает.