Услышав, как Ангустиас напевает «México lindo y querido», Ольвидо невольно переносится мыслями в прошлое. Название песни говорит само за себя. Мексика. Родной дом. Такой далекий в пространстве и времени. В тот день, когда Ольвидо поняла, что ей нужно эмигрировать, она дала себе слово вернуться в Матаморос. Она собиралась пересечь границу сразу, как только услышит от родни, что ростовщики успокоились, переехали, а еще лучше – умерли. Но этого так и не произошло. Напротив, новости о положении дел в ее стране становились все хуже и хуже. Участились случаи вымогательства и насилия. Тебя могли убить в любой момент, и это стало обычным делом. Для Ольвидо не было пути назад – ни через год, ни через десять лет, а может быть, и до конца жизни, и уж точно не с дочерью.
Теперь у ее дочери есть своя дочь, и они слушают песню, с которой едва ли отождествляют себя так же, как она. Разве они знают, каково это – смертельно скучать по дому? Они никогда не испытывали сильнейшего желания воссоединиться с друзьями и семьей. Они нигде не жили, кроме этой страны, и они есть друг у друга.
Тем летом, когда, окончив школу, Ангустиас сбежала из дома, Ольвидо почувствовала, что настало время вернуться, но так и не смогла этого сделать. Она села в свой пикап, включила зажигание и около часа просидела в машине, думая о том, как справляется дочь, оставшаяся совершенно одна. Хуже, чем одна. С младенцем, который способен только забирать, ничего не давая взамен. Если Ольвидо окажется в Мексике и с Ангустиас что-то случится, она не сможет добраться до нее так же быстро. И она решила остаться. Теперь, когда Ольвидо мертва, вопрос не в том, когда ей вернуться домой, а в том, как это сделать.
– Ладно, напомни мне варианты, – велит Ангустиас.
Фелиситас берет блокнот, откашливается и читает:
– Номер один. Мы оплачиваем все формальности и нанимаем похоронное бюро, чтобы перевезти тело через границу.
Этот вариант предложил Эмилио. После того как Самара с семьей ушли и Фелиситас рассказала ему о проблеме, он посидел с ними недолго, пытаясь найти решение. Потом Фелиситас озвучила свой вариант – тайно перевезти тело через границу, что для Эмилио явно оказалось чересчур. Он извинился и заверил их, что если им вдруг понадобится его помощь, они могут найти его в библиотеке. Еще он дал им номер своего телефона, но попросил не звонить, если то, что им понадобится, будет связано с нарушением закона. Фелиситас предупредила, что они не могут ничего обещать. Он нервно улыбнулся и ушел.
– Мне это подходит, – заявляет Ольвидо.
Ангустиас мотает головой:
– У нас нет денег. Дальше.
– Номер два. Мы сажаем бабушку в машину на заднее сиденье и едем в Мексику. Если нас остановят, скажем, что она спит, прямо как в той песне.
Ольвидо усмехается:
– Чушь! Хотя, – она тут же мрачнеет, – если это единственный выход…
Ангустиас постукивает указательным пальцем по подбородку. Ольвидо пытается угадать, что у ее дочери на уме, почему она озабоченно хмурит брови. Возможно, для нее это слишком болезненно: им придется прикасаться к трупу. Зато Фелиситас, должно быть, будет в восторге.
Но как они вынесут ее тело из похоронного бюро? Мистер Соса не отдаст его просто так. Ольвидо представляет, как Ангустиас в спешке выкатывает тело на инвалидной коляске, как оно сваливается и ударяется о каменистую поверхность.
Ольвидо и Ангустиас одновременно произносят:
– Нет, это мне не нравится. Дальше.
– Номер три. Мы спускаем ее тело вниз по реке. К реке Дьяволов доступа нет, но Эмилио сказал, что есть другие речки и ручьи, которые в нее впадают. Можем поместить ее на хороший плот или что-то в этом роде. Только не в гроб. Он может быть слишком тяжелым и утонуть.
Третий вариант не избавит их от необходимости тайком выносить тело из похоронного бюро, хотя потенциально избавит от проблем с пограничным контролем. Но для Ольвидо он просто ужасен. К ее безжизненному телу получат доступ палящее солнце, ледяная вода и ненасытные стервятники, высматривающие очередную добычу. Отвратительные создания усядутся на нее, проколют когтями, вгрызутся в лицо своими острыми как бритва клювами, сдирая кожу и выклевывая глаза.
– Нет! – кричит Ольвидо, закрывая лицо руками.
– Ладно, забудь, – говорит Фелиситас, прежде чем Ангустиас успеет согласиться.
Ангустиас растерянно смотрит перед собой:
– Я не хочу видеть, как она плывет по реке. Пусть и на хорошем плоту, и в красивых цветах.
– Ты согласилась на открытый гроб, – замечает Фелиситас.
– Да, но я не собиралась пускать его по реке. И гроб, кстати, будет плыть, как корабль, потому что он полый внутри.
Фелиситас на минуту задумывается.
– Ты права, – наконец говорит она. – Но все равно вынести гроб будет гораздо сложнее, чем тело.
Ангустиас опускается в кресло.
– Кажется, она действительно все это обдумывает, – Ольвидо наклоняется, чтобы рассмотреть лицо дочери. – И выглядит расстроенной… Angustiada.
– У меня кружится голова, – бормочет Ангустиас. – Мне нужно съесть что-нибудь сладкое.
Ангустиас и Фелиситас набрасываются на испеченный Ольвидо персиковый пирог, который Эмилио оставил им на десерт. Пока они жуют сладкую фруктовую мякоть, каждая высказывает свои идеи. Ольвидо, все еще пораженная беспокойством Ангустиас, даже забывает их останавливать. Та Ангустиас, которую она знает – ну или знала, – приняла бы первый предложенный ей вариант, и степень его выполнимости не имела бы никакого значения. К чему переживать? Иди и делай. Неужели то, что Ольвидо заподозрила прошлой ночью, правда? Неужели материнство принесло с собой зрелость? Нет. Это просто возраст. Даже Ангустиас не смогла избежать забот взрослой жизни. Ей приходится оплачивать счета и кормить семью. Возможно, она подражает Ольвидо. Она признала, что мать оказалась права и пришло время стать рассудительней. Ольвидо была хорошим учителем.
– Мы могли бы организовать сбор средств, чтобы оплатить первый вариант. Я знаю, ты говорила, что бабушке бы это не понравилось, но…
– Она права, – вмешивается Ольвидо. Просить милостыню после того, как люди так щедро одарили ее при жизни? Это невежливо. Просто стыдно.
– Но кому какое дело? Я имею в виду, что ее уже нет, а люди здесь вроде любили бабушку, так ведь?
Ангустиас потирает затылок:
– Да, но, честно говоря, я не хочу этого делать. Не хочу, чтобы люди думали, что мы… нуждаемся.
– Правильно! – восклицает Ольвидо. – Молодец!
Фелиситас медленно откладывает вилку и, перегнувшись через стол, кладет ладонь на лоб матери:
– Ты не заболела?
– Что?
– Тебе же все равно, что думают люди. И мне ты без конца твердишь, чтобы я об этом не волновалась.
– Какой ужасный совет, – морщится Ольвидо.
– Мне не все равно, – говорит Ангустиас, слегка сжимая руку дочери и убирая ее от своего лица. – Бывает иногда. И да, ты права. То есть я права. Ты понимаешь, о чем я. Просто… Я не знаю. Может, это потому, что мы здесь. – Она обводит глазами комнату. – Именно здесь меня волнует, что подумают люди. Твою бабушку это очень волновало, и она всегда говорила, что и мне должно быть не все равно.
– Неправда, – возражает Ольвидо. – Не всегда, а только когда это было уместно и необходимо.
– И она требовала, чтобы я держала рот на замке. No digas nada. Calladita te ves más bonita[58].
– Я имела в виду, что не стоит комментировать чужие дела, – отражает очередную нападку Ольвидо. – И болтать про свои.
Зачем прихожанам их церкви было знать, что Ангустиас беременна, еще до того, как стал виден живот? А родителям одноклассников – что их отец ушел из семьи, когда его запах еще не успел выветриться с простыней? Что, если бы в один из таких моментов, когда она болтала без умолку, она выдала бы какой-нибудь секрет Ольвидо тому, кому не следовало? Ей стоило научиться быть сдержаннее, обдумывать свои слова и поступки, думать об их последствиях.
– Но она была не права. Как можно все время молчать? Что это за жизнь, когда не можешь поделиться своими мыслями и чувствами? Ну правда, она ведь во многом была не права.
– Хватит, – раздраженно говорит Ольвидо.
– Зато она постоянно заботилась о приличиях, – произносит Ангустиас манерным голосом.
– Хватит! – повторяет Ольвидо.
– Веди себя благопристойно. Una señorita[59].
– Я делала все что могла, – продолжает сопротивляться Ольвидо. – Старалась изо всех сил.
Ангустиас уже давно стала матерью. Она должна ее понять.
– Но ты ничего не можешь решать самостоятельно, ты же еще ребенок.
Нет, она ничуть не повзрослела. Она совсем как Виктория.
– Мама, – говорит Фелиситас таким тихим голосом, что Ольвидо едва ее слышит. – У тебя может быть свое мнение, но не высказывай его вслух, потому что, если оно окажется ошибочным, ты попадешь в ад.
Ольвидо топает ногой:
– Довольно! Я больше не хочу этого слышать. Прими решение, чтобы я могла наконец вас оставить. Навсегда. Ты ведь этого хочешь, правда?
Слова Ольвидо адресованы дочери, но смотрит она на Фелиситас. Ее должен видеть хоть кто-то, и неважно, что сейчас она выглядит слабой и отчаявшейся.