После того, как Бен ушел, в жизни Ады внешне ничего не изменилось: она отказывалась покидать свое жилье, которое Гарри считал просто конурой, отказывалась принимать деньги от своего любовника.

Она продала несколько картин, рисовала карикатуры для газет и иллюстрированных журналов. Ее имя интересовало многих, но она не поощряла снобов, любопытных, профессиональных энтузиастов и тех, кто спекулировал новыми талантами. Она считала отвратительным использовать свой роман с Гарри, чтобы показать себя миру, завести связи или заработать деньги. На самом деле она всегда была нелюдимым и застенчивым ребенком и могла чувствовать себя легко и спокойно только в одиночестве. Лоранс была права. Ада не была женщиной, у нее не было ни одного из присущих женщинам недостатков или достоинств, она не умела сделать свою бедную комнату уютной, не умела создать вокруг себя приятную и спокойную атмосферу. Совсем наоборот, в воздухе, которым она дышала, казалось, была разлита какая-то неясная лихорадочность, и, как ни странно, именно это привязывало к ней Гарри больше всего на свете: она давала Гарри ту пищу, которой в его жизни до сих пор не хватало, но которая была ему необходима, хотя он этого не осознавал. Горевший глубоко внутри нее огонь придавал ценность самым маленьким радостям и помогал извлекать из печали и разочарований какое-то горькое и странное веселье.

Он восхищался в ней этим добровольным самоотречением, этим презрением к внешнему миру, которое так мало походило на то, что он видел вокруг себя до сих пор. Ту густую и насыщенную кровь, которая текла в жилах его семьи, он здесь едва узнавал, и все же она была той же, но сохранила стремительность и текучесть. Иногда он думал, улыбаясь, что это свойственно дикому, еще не одомашненному животному.

Как и Бен, она могла обходиться без еды и сна, причем совершенно добровольно. Ей не нужны были ни отношения, ни туалеты, ни идеальная обстановка, которую так любила Лоранс.

– Ты живешь как на необитаемом острове, – сказал он.

– Я никогда не жила по-другому. Зачем привязываться к тому, что потом все равно потеряешь?

– Почему потеряешь, Ада?

– Не знаю. Это наша судьба. У меня всегда все отнимали.

– А как же я? Я? Ты ведь любишь меня? Я тебе не безразличен?

– Ты – это другое. Я жила, не видя и почти не зная тебя, но ты и тогда был моим, как сейчас. Я всегда боялась, что придет беда, но не боюсь потерять тебя. Ты можешь забыть меня, бросить меня, уйти от меня, но ты всегда будешь моим и только моим. Я придумала тебя, моя любовь. Ты гораздо больше, чем мой любовник. Ты – мое творение. Поэтому ты принадлежишь мне, почти против своей воли.

Они лежали на маленьком, обитом серым тиком диване в спальне Ады. На столе, в грубой фаянсовой миске, лежали фрукты, которые Ада только что нарисовала. Комната была почти пустой, суровой, как монашеская келья, и несколько предметов, принадлежавших Гарри, казалось, попали сюда из другого мира: книги в дорогих переплетах, английский дорожный плед, коричневый с серебряными полосками, американский радиоприемник размером с пачку сигарет и восхитительные цветы, которые Гарри присылал каждый день, но для которых не было другого места, кроме простых стеклянных банок. Все остальное осталось прежним: белый деревянный стол, сломанный стул, старый сундук Бена, который когда-то пропутешествовал из России в Европу; у него была выпуклая крышка, окованная железом, а внутренность Ада и Бен еще детьми оклеили картинками с цветами, бабочками и птицами.

Ада завернулась в одеяло и лежала, положив щеку на голую руку. Они разговаривали вполголоса; в комнате было холодно, но толстое одеяло и жар их тел, прижатых друг к другу, создавали мягкое, почти чувственное тепло, с которым, думал Гарри, ничто не может сравниться по спокойствию и безмятежности. Это напоминало прогулки в санях на морозе, когда под меховой полостью чувствуешь блаженное оцепенение, умиротворение и тепло, доходящее до самой глубины души.

Он сказал:

– Когда мы вместе поедем путешествовать…

Ада прервала его:

– Вместе? Но… мы сможем?

– А ты бы хотела?

Темные глаза сверкнули; щеки Ады вспыхнули пламенем:

– Нет, нет, это невозможно! О, почему я не пришла к тебе, как давно мечтала, в ваш богатый дом, до вашей свадьбы? Я бы тебе понравилась… Ты бы пошел за мной. Но нет, нет, было уже слишком поздно! Почему ты не остался таким, как Бен, таким, как мы? Почему ты родился богатым? Почему ты связан мебелью, картинами, книгами, банковскими счетами, тысячами цепей? Но я тоже, – сказала она после минутного молчания, – я уже избалована, развращена воздухом счастья, которым мы дышим в этой стране. Еще несколько лет, и я начну мечтать о кухонном гарнитуре или гардеробе, как о самом большом счастье на земле! И даже сейчас мне хочется…

– Что бы это могло быть?

Она улыбнулась, не ответив. Он обнял ее за шею:

– Как ты застенчива, Ада! Застенчивая и необычная, и душой и телом…

Она робко сказала:

– Знаешь, сейчас, когда наступила весна, все не так сильно, но этой зимой… Есть время года, когда ночь наступает так рано. Иногда, в четыре часа, так как я работала с самого утра, а мне нужно было потом встретиться с тобой, я ложилась ненадолго, чтобы не выглядеть слишком усталой и разбитой. Но в этот час дети выходили из школы, и я думала, не могла не думать об этих женщинах, спешащих в сумерках под дождем за своими маленькими девочками. Ты не представляешь себе, что бы я отдала, чтобы оказаться на их месте… Ты не знаешь, – взволнованно повторила она, – и как в детстве я представляла себе свою любовь к тебе, свою жизнь с тобой, так и сейчас, в четыре часа, я представляю, что мне нужно спешить, что надо не забыть бутерброды или дождевик, если на улице мокро, и что я возвращаюсь домой, держа за руку ребенка. Но я думаю, что это невозможно. Бог создал меня не для этого. Он создал меня для того, чтобы я жила на задворках настоящей женской жизни, чтобы находила свою радость и свою боль за пределами тех путей, которыми идут женщины.

– Нет! До сих пор ты ждала меня. Теперь я пришел к тебе, – тихо сказал он, – и мы уедем, если ты захочешь.

Ей стало ясно, что он имеет в виду. Она вздрогнула:

– Она знает, так?

– Уже давно.

– О, Гарри, она уходит от тебя?

– Мы расстаемся без ссор и слез.

– А твой сын?

– Она не хочет лишать меня сына. Я буду часто с ним видеться, и он будет со мной во время каникул.

– Вы собираетесь развестись?

– Да, и я женюсь на тебе.

Ее передернуло:

– Ты можешь себе представить, как я буду председательствовать на твоих обедах, принимать твоих друзей, слушать, как твои тетушки говорят со мной о живописи? Или как я водружаю на голову дурацкие шляпки с цветами, похожие на чайные блюдечки?

– Можешь не носить шляпку, если хочешь, – рассмеялся он, – нет такой статьи закона, обязывающей женщину носить шляпку.

Но ей было не смешно, ее губы задрожали, а глаза наполнились слезами:

– Я боюсь… боюсь утянуть тебя за собой…

– Что ты имеешь в виду? – мягко спросил он.

Она спрятала лицо в ладонях:

– В моих снах я вхожу в твой дом, а ты сидишь с матерью и тетками, они сидят вокруг и защищают тебя. Но я подхожу сзади, никто меня не видит, и хватаю тебя за длинные волосы – у тебя были кудри, как у девочки, Гарри.

– Сжалься, – сказал он, улыбаясь, – не воскрешай это ужасное воспоминание.

– Я взяла тебя за волосы, как Далила – Самсона, и сказала тебе: «Пойдем!». И ты бросил все, чтобы пойти за мной. Но куда ты пошел за мной? Вот чего я так и не узнала. Я проснулась, дрожа от счастья. Но теперь я это знаю! Я не поднималась к тебе. Я заставляла тебя спуститься ко мне!

– Ада, я принадлежал тебе раньше, чем кому-либо другому. Лоранс не ошиблась. Она бы простила мне роман с такой женщиной, как она, но тебя она мне не простит. Не в наших силах исправить то, что было сделано не нами.