– Нам лучше разойтись, – сказала Лоранс.

Весенним воскресным днем за закрытыми дверями состоялся долгий разговор: самый печальный из супружеских разговоров, без криков, без слез и без надежды быть понятыми друг другом. Слуги, замершие в ожидании, слышали лишь невнятное бормотание и, временами, дрожащий и хмурый голос Лоранс, повторяющий:

– Это невозможно. Нам лучше расстаться.

Они приняли это решение по обоюдному согласию несколько месяцев назад, когда Лоранс узнала от своих старших сестер, которые чуяли интриги, как гончие – куропаток, что Гарри встречается с «этой девушкой». Но тогда она рыдала и обвиняла мужа, он защищался, вытаскивал на свет старые обиды. В конце концов, ссора оказалась из тех, которые возвращают к жизни, как после тяжелой, но не смертельной болезни; на следующий день произошло неубедительное примирение. Но, подобно больному, который считает себя исцеленным, но смертельная болезнь все еще гнездится в его теле, между супругами оставалось недоверие и принужденность, мало-помалу отравлявшие все время, которое они проводили вместе.

Накануне Лоранс спросила его, поедет ли он с ней в круиз, на который она была приглашена. Он ответил: «Нет».

После первой сцены по поводу Ады они больше не говорили о ней, и Гарри теперь понимал, что его жена не оставила надежды на то, что они с Адой расстанутся.

Он не знал, какой силы надежда жила в Лоранс! Не как у Ады, которая до синяков колотила кулаками в запертую дверь, а как у ее провинциальных прабабок, которые терпеливо чинили кружева и не сдавались, даже если другие считали, что это просто лохмотья. Они знали, что с помощью труда и долгих бессонных ночей все можно починить, почистить и сделать так, чтобы оно выглядело как новое, но для этого не нужно жалеть ни времени, ни труда. Ей казалось, что этот роман закончится или сойдет на нет, но на самом деле, как она с горечью говорила себе, Ада заняла ее место. Лоранс пугало не то, что у него есть любовница, но то, что она стала ему другом. Гарри возвращался домой не как человек, обессилевший от страсти, возвращается к покою и пресности супружеских отношений (она бы простила это: разве она не видела, как ее мать так принимала Деларше?), но как будто он покидает тихую гавань, чтобы выйти в бурное море. Этого Лоранс не могла понять. Разве она не старалась после первой и единственной сцены никогда больше не повышать голос, не жаловаться на то, что ею пренебрегают, не искать заверений и обещаний? Но когда он был с ней, то казалось, что он все время боится какого-то удара, какой-то обиды. До такой степени, что его лицо, которое было ясным и светлым, когда он уезжал от Ады, после нескольких минут пребывания в супружеском доме опять становилось усталым и мрачным.

Ее спасением было бы поверить в собственную победу, но это было невозможно.

Случай, произошедший в день перед ссорой и не имевший ничего общего со связью Гарри, внезапно положил конец этому долгому, терпеливому, напрасному труду. Каждый первый четверг месяца ребенка отвозили к старой мадам Зиннер. Лоранс очень серьезно относилась к материнскому долгу и иногда сама ездила забирать малыша. Сегодня она застала пожилую даму в отчаянии: ребенок упал и до крови разбил коленку, а няня-швейцарка считала, что промыть ранку надо чистой водой, с презрительной усмешкой отвергая все дезинфицирующие средства, присыпки и мази, которые предлагала ей взволнованная бабушка. Маленький сын Лоранс в конце концов сам испугался и катался в нервном припадке.

Лоранс велела швейцарке:

– Вымойте ему лицо и руки, отведите его домой и лишите десерта на этот вечер, чтобы научить его не плакать по пустякам.

Ребенка увели, женщины остались наедине и молча смотрели друг на друга.

– Я была бы вам благодарна, мадам, – холодно сказала Лоранс, – если бы вы не поощряли склонность ребенка считать себя более несчастным, чем он есть. Он просто слишком изнежен.

«Да какая из тебя мать, – подумала пожилая дама, дрожа от ярости и устремив на Лоранс свой взгляд, острый словно кинжал, – чертова девка! Ах, если бы я могла забрать у тебя моего любимого внука и никогда тебя больше не видеть!»

Но вслух она сказала приторным тоном, который вывел Лоранс из себя:

– Не маловат ли он, чтобы воспитывать его так строго?

– Я так не думаю, – сухо ответила Лоранс.

– Его отец в этом возрасте…

– Вы воспитывали его по обычаям вашей страны и вашего народа, но…

Длинное напудренное лицо мадам Зиннер, слишком белое по сравнению с черными глазами, исказилось от ярости.

– Его воспитывали, чтобы он был счастлив! А он счастья не нашел!

– Да, но я, – мягко сказала Лоранс, – я хотела бы воспитать своего сына таким, чтобы он мог переносить испытания, был способен на самопожертвование, владел собой и собственным телом, понимаете?

«Да, – думала старая дама, – легко так говорить, представлять такое будущее для своих детей, когда знаешь, что никто и ничто им не угрожает. Но я… Прежде всего я должна была защитить своего ребенка, а самое главное, еще до меня тысячи женщин одной крови со мной должны были уберечь своих детей от жестокого обращения и голода, от несправедливой ненависти, эпидемий и нищеты… Эта печать лежит и на нас, этот страх навсегда; но как может эта чужачка, дочь счастливого народа, меня понять?»

Лоранс охватила странная слабость. Позже она так и не поняла, почему именно этой женщине, которую она ненавидела всем сердцем, она доверила то, в чем до сих пор не призналась собственной матери:

– Мадам, я не знаю, расстроит вас или обрадует то, что я вам расскажу, ведь вы никогда не любили меня: я хочу уйти от Гарри.

Мадам Зиннер изобразила удивление, но так наигранно, фальшиво и театрально, что Лоранс спросила, побледнев:

– Вас это не удивляет? Вы уже знали? От вашего сына?

На этот раз мадам Зиннер оправдывалась искренне:

– Нет, нет, клянусь! Пусть Бог поразит меня на этом самом месте! Пусть я никогда не увижу больше своего сына, если я лгу…

– Но вы ведь знали об этом, не так ли?

– Да, – прошептала она и сказала еще тише:

– Вы понимаете? Это мой сын… Что он может от меня скрыть? Его лицо говорит против его воли.

– Значит, вы знаете, что он… что эта женщина…

– Да, знаю…

– Должно быть, вы счастливы, – воскликнула Лоранс, – видеть его, наконец, с этой женщиной, с одной из ваших?

– Счастлива? Я?

Она, безусловно, была искренна, она дрожала от ярости.

– Простая девчонка из нижнего города! Это самое худшее, что могло случиться! Именно этого я боялась всю свою жизнь! Я тщетно пыталась спасти его от этой беды, от этого несчастья, от этого проклятия! А теперь он снова оказался среди них…

– Кого их?

– Этих людей… этих авантюристов. Они приносят несчастье, говорю я вам, но от них не убежишь. Они утянут нас за собой.

Лоранс вспомнила эти слова, когда разговаривала с Гарри. После визита к свекрови ей стало ясно, что защищаться бессмысленно: если Гарри толкает к этой девушке не страсть и не его семья, значит, это непонятный зов крови, против которого она бессильна. Она напрасно выбивалась из сил, пытаясь вернуть мужа. Несмотря на все гражданские и религиозные обеты, на самом деле он был мужем не ей, а другой женщине, навечно предназначенным этой другой.

Она подумала: «Я ничего не могу сделать».

И тогда она сказала:

– Нам лучше расстаться.

За двойными дверями и плотными портьерами слуги не могли ничего разобрать; но когда вдруг наступила непроницаемая похоронная тишина, они поняли, что расставание свершилось, и удалились, не проронив ни слова.