Этим августовским вечером Ада была одна. Бракоразводный процесс вот-вот должен был начаться. Почти невозможно было поверить, что жизнь так изменится, что она станет законной женой Гарри. И все же… Разве не все в жизни обрушивалось на нее, как гром среди ясного неба? Все – и счастье, и несчастье. «Кого-то Бог посылает по безопасному и спокойному пути, а у кого-то под ногами каждый миг разверзаются пропасти», – думала Ада. Из глубин прошлого к ней вернулись сказанные печальным и насмешливым тоном слова отца:

«Но Бог знает, что делает, и дает этим проклятым людям легкую, проворную походку, которая спасет их на краю пропасти, буря обрушивается на них, но они не погибают. Он также дарует им великое счастье, столь же неожиданное и почти столь же ужасное, как и бедствия».

В дверь позвонили. Это не мог быть Гарри: он только что ушел. Она открыла дверь и увидела Бена. На вид он совсем не изменился с тех пор, как ушел несколько лет назад – ни работа, ни усталость, ни время не оставили на нем отпечатка. Казалось, он всегда подчинялся законам, не влиявшим на простых смертных: разочарование старило его, вспышка надежды снова молодила. Еле заметно, легким стремительным шагом он скорее прокрался в комнату, чем вошел в нее. «Конечно, – вдруг подумала Ада, – он такой же, как прежде». Когда они жили в нижнем городе, он точно так же возвращался со своих тайных вылазок на ночную рыбалку на реке.

Как и тогда, Ада подскочила к нему, схватила его за плечо и встряхнула:

– Зачем ты пришел?

– Попрощаться с тобой, – ответил он.

– Ты уезжаешь?

– Да.

– Сегодня вечером?

– Да.

– Что ты сделал?

Он пересек комнату и сел на кровать.

– Против меня возбудили дело, – сказал он, и, откинувшись на подушку, на мгновение закрыл глаза.

Она спросила:

– Всего одно?

– Ты всегда была такой остроумной, девочка моя, – сказал он, улыбнувшись.

Она взяла его за руку:

– Ну, тогда давай, беги, чего же ты ждешь?

– Ночью никого не арестовывают. К тому же, пока они приведут в движение эту свою неповоротливую полицейскую машину, я буду уже далеко…

– Но что ты сделал? – испуганно и умоляюще повторила она.

Он встал и заходил по комнате, открывая и закрывая шкафы.

– Что ты ищешь? Деньги?

Он не ответил.

– Ты голоден?

– Нет. Просто пить хочу. Умираю от жажды, дай мне попить.

Она налила ему стакан воды.

– Каплю вина, Ада.

– Да ты уже пьян!

Бен не стал ее слушать. Наконец он нашел немного белого вина, смешал его с водой, и стоя выпил маленькими глотками.

– Багажа нет?

– Никакого багажа.

– Как в старые добрые времена, – пробормотала она, – три рубашки и макинтош, всегда готовый к отъезду, легкий, как ветерок, с паспортом в кармане?

Он сухо спросил:

– Почему ты думаешь, что я изменился? А ты, любовница богача Зиннера, ты-то все еще здесь!

Поколебавшись секунду, он добавил:

– Ты знаешь, что уеду не только я?

– Что это значит?

– Что кому-то – кто, конечно, этого не ожидает, – тому, кто сейчас спит в мягкой французской постели, неплохо было бы завтра или сегодня вечером поступить так же, как я, если он не хочет все проиграть так же, как я.

– Ты с ума сошел? Ты пьян?

– Я не сумасшедший и я не пьян. Но ты скоро поймешь, что я имею в виду.

– Неужели тебе удалось впутать Гарри в свои грязные делишки, в эти твои чертовы мутные махинации! – закричала она.

– Точно.

– Гарри? Но это невозможно! У вас нет ничего общего!

– С ним – нет, но с его дядями, с его фирмой меня связывает много чего, что будет для него очень неприятным сюрпризом.

– Но что происходит, в самом деле, что?

– Завтра ты прочтешь обо всем в газетах!

Ада, сверкнув глазами, бросилась на него:

– Говори немедленно! Да говори же, черт тебя побери!

– Крах дома Зиннеров, – сказал он, – который до сих пор удавалось держать в тайне. Катастрофа разразится завтра, последствия обычные: суд, скандал, общественное негодование и так далее.

Он улыбнулся и проводил взглядом нарисованную им самим в воздухе арабеску – запутанные и замысловатые, как кружева, переплетения – одним движением длинных, гибких и беспрестанно двигавшихся рук.

– Ты знаешь, все самые блестящие комбинации складываются в легкую и хрупкую конструкцию, которую можно обрушить одним махом. А здесь нас постигла череда неудач. Чего ты хочешь? Раньше банкротами становились только частные лица. А нам пришлось иметь дело с неплатежеспособными правительствами. Одно за другим они сдувались, и за каждым банкротством следовала какая-нибудь революция, смена режима или война. И мы оставались с носом, с затопленными шахтами, разрушенными заводами и национализированными железными дорогами. Что это был за год! За последние двенадцать месяцев я прожил больше, чем за последние двенадцать лет. Я сделал все, что мог…

Он остановился и посмотрел на нее:

– Да, ты правильно догадываешься. Я не останавливался ни перед чем. Я хотел выиграть время. В таких играх все сводится к тому, чтобы продержаться как можно дольше. Ты копаешь яму, чтобы заполнить другую, до тех пор, пока все не взлетит на воздух… Или не будет чудом спасено. Меня обвиняют в подлоге.

Он пожал плечами.

– Надо было продержаться, играя и против наших противников, и против самих Зиннеров. За последние шесть месяцев я иногда… подделывал их подписи. Это было необходимо. Потом, некоторые бумаги, которые составляли часть активов… мне пришлось изменить кое-какие даты, чтобы убедить кредиторов подождать. Если бы это оставалось в тайне и у меня было бы еще несколько месяцев на любые безрассудства – все можно было бы спасти. Революции заканчиваются. Режимы меняются. Сами природные богатства, на которые я рассчитывал, никуда не делись. Но нужно продолжать покупать людей. А это дорогого стоит… И для меня, и для них. Один мальчик, который втайне работал на меня, покончил с собой. Ты думаешь, что жонглируешь цифрами и они тебе подчиняются, но всегда есть человеческий фактор, нечто непредсказуемое и неминуемое: мелкие амбиции людей, их несчастная любовь или их страхи. Дурак потерял голову и наложил на себя руки, перед смертью написав письмо прокурору Республики. Вот так все и стало известно. Знали ли Зиннеры? – медленно произнес он, обращаясь на этот раз не столько к Аде, сколько к самому себе. – Нет, наверное, нет, по крайней мере, сначала. А потом они притихли, потому что поняли, сколько можно было бы получить. Их это опьянило, они побежали вперед, ничего не разбирая на своем пути и забыв о препятствиях. Как старые лошади, – сказал он, жестко усмехнувшись, – которые долго пробыли взаперти в конюшне, но опять заслышав крики и удары кнута, будут бежать, пока не упадут замертво. Но я хотя бы заставил их бежать. Со мной им было хорошо. Что они получили благодаря мне, и, что еще важнее, чего они могли бы еще достичь, ты даже представить себе не можешь! Их банк был большим, знаменитым, старым, но бессильным, медленным, тяжеловесным, закостенелым, умирающим, трупом! Это я вернул его к жизни, не сомневайся!

– И дяди Гарри, эти старики, слушались тебя?

– На мои слова откликалось что-то в их душах, что было старше их самих, – тихо сказал он.

– А Гарри?

– Они устроили все так, чтобы он ничего не знал.

– Но тогда он не несет ответственности, – закричала она, – он не может отвечать за то, что сделали вы!

– Это выяснится на слушаниях, дорогая, – иронически сказал он.

– Каких слушаниях?

– Ну… Будет расследование, судьи, следствие, почем я знаю, что еще?

– Короче говоря, скандал! Ты этого хотел? Скандала?

Он не ответил.

– Ты отвратителен, Бен. Ты самый ужасный и злой человек на свете, я ненавижу и презираю тебя! Не знаю, чего ты после этого заслуживаешь! Из-за тебя будут преследовать невинных, несчастные погибнут. Из-за тебя честный человек будет уничтожен и опозорен! Пока ты спокойно исчезаешь, засунув руки в полные карманы…

– Вот тут ты ошибаешься! У меня нет ни гроша.

– Расскажи это кому-нибудь другому, – жестко сказала Ада.

– Могу поклясться. Зачем мне тебя обманывать? У меня ничего нет. Неужели ты думаешь, что я копил гроши, как старая крестьянка из Оверни или Фландрии, когда через мои руки проходили все эти миллионы, которые заработал я сам, мой ум, мой гений? Не смейся, Ада. То, что я потерпел поражение, не означает, что ты можешь отказать мне в уме, в даре, столь же блестящем, как твой собственный, и того же масштаба. Что такое твои картины? Ты хочешь заставить людей смотреть твоими глазами, и я тоже хотел подстроить мир под свое воображение, под свою страсть. Именно этого я хотел, а вовсе не набить карманы деньгами или привести дом Зиннеров к триумфу.

Он произнес это имя с таким выражением ненависти, что Ада вдруг воскликнула:

– Правда в том, что ты захотел погубить Гарри! Отомстить ему за то, что я бросила тебя ради него. Ты так гордишься собой, а на самом деле ты просто ревнивый мальчишка! И ты захотел отомстить, как самый обычный муж-обыватель, как какой-то обманутый лавочник!

Он покачал головой.

– Нет, нет, – мягко сказал он, – игра, которую я затеял, была настолько захватывающей, настолько пьянящей, что я даже забыл о Гарри. Но то, что он замешан в этой истории, меня утешает. Вот уже сорок восемь часов, с тех пор как я узнал, что скандал разразится, с тех пор как я дрожу от страха (ведь я бахвалюсь перед тобой, Ада, а ты, хотя так хорошо меня знаешь, не видишь этого или не хочешь видеть, чтобы выдержать характер, чтобы меня не жалеть), с того самого момента меня утешает одна мысль: судьба Гарри, наконец, будет такой же, как и моя. Почему нет? Мы кузены, в нас течет одна кровь, у нас одинаковые черты лица. Не могу дождаться, когда увижу наши фотографии рядом. Гарри Зиннер. Бен Зиннер. Публика, которая завтра увидит их в утренних газетах, не ошибется. Они скажут: «Два грязных иностранца, два грязных еврея. Конечно, они братья… Смотрите, одни и те же лживые глаза, одни и те же жадные рты! Как они уродливы! Им обоим самое место в тюрьме!»

Он увидел, как она побледнела, и наклонился к ней.

– Но я не так уж хочу, чтобы он попал в тюрьму, понимаешь? Ты можешь предупредить его и пусть он сделает то же, что и я! Пусть он сбежит! Пусть исчезнет! У него не останется ни гроша, понимаешь?.. Дому Зиннеров пришел конец. Он будет ездить из страны в страну, продавать и покупать барахло, спекулировать валютой, станет коммивояжером, посредником по продаже фальшивых кружев или контрабандных боеприпасов, в зависимости от случая и потребностей клиентуры, и посмотрим через десять лет, сможет ли кто-нибудь, даже влюбленная женщина, даже ты, Ада, увидеть разницу между им и мной.

– Не может быть! Никогда! Он никогда не будет похож на тебя!

– Не будет. Он утонет там, где я выплыву.

Они услышали, как пробило четыре. Бен вздрогнул.

– Я ухожу.

Ада дрожала. Она была бледна до синевы, глаза блестели. Она прошептала:

– Да, уходи, я тебя умоляю, потому что я… Я себя боюсь. Мне хочется тебя убить…

– Ада, уедем со мной.

– Ты сошел с ума! Теперь я точно знаю! Ты сошел с ума!

– Ада, он не для тебя, а ты не для него. Я знаю тебя, я тебе почти брат, уедем со мной. Кто он тебе? Почти чужой! Уедем со мной!

Он немного успокоился, поддерживавшее его неестественное возбуждение стихло. Он заговорил тихо, просто, не глядя на нее, не делая ни одного движения в ее сторону.

– Ты думаешь, что последуешь за ним, если он уедет. Но нет, он останется, он будет покорно ждать, опустив голову. Он примет наказание, которого не заслуживает. У него не хватит смелости бросить все и уехать, как я! У меня еще будут другие радости и другие несчастья. Для него жизнь будет закончена. Его будут грызть стыд и бессильное сожаление. Он будет ждать, когда разразится скандал. Потом он будет ждать суда, потом он будет ждать, когда люди забудут. Но он умрет раньше, чем они забудут. Но если ты уедешь со мной…

Она резко прервала его:

– Ты говорил, что вы похожи!

– Как собака и волк похожи друг на друга, – сказал он, пожав плечами. – Ада! Неужели ты хоть на минуту можешь подумать, что он простит тебя?

– Меня? Но я ничего не сделала!

– Ты вытолкнула его из привычного мира к нам, к еврейской швали, авантюристам, эмигрантам, чужакам… Что с ним теперь будет? У него были друзья, семья, состояние, он был женат на француженке! Ты можешь себе это представить? Только сравни! Что для меня скандал и бесчестье? Меня никогда не уважали! Что значит для меня изгнание? У меня нет страны. Но он… И ты думаешь, он простит тебя за это?

Она могла только прошептать, тяжело дыша:

– Ты отвратителен! Будь ты проклят! Я смерти твоей хочу! Умрешь, никто не заплачет!

Она сама испугалась того, что говорит, и замолчала.

Он снова сказал:

– Уедем со мной! Ну же, Ада?

Он вдруг заговорил почти ребяческим тоном, как в детстве, когда, стоя под окном, звал ее пойти с ним ночью на берег реки. И, как тогда, она ответила, открыв перед ним дверь:

– Нет. Иди один.

Он наклонился и прижался губами к руке Ады. Затем он спустился по лестнице, вышел из дома и исчез.