Два года спустя, майским утром, братья Исаак и Соломон Зиннеры, нынешние владельцы банка, ждали своего племянника Гарри. Они вставали поздно, принимали ванну и душ, шлифовали свои дряхлые старые тела, оставляли обрезки ногтей у нанятых ими маникюрш, красивых девушек, которых они уже не способны были ласкать, а могли лишь любоваться на расстоянии с удовольствием, к которому примешивалось раздражение и сожаление, как бывает, когда созерцают цветы лишь из окна. Они одевались скрупулезно, с бесконечной тщательностью и, наконец, укутывали свои иссохшие кости халатами, которые по богатству красок и совершенству покроя сочетали в себе высшие достижения двух миров: Востока и Лондона. Это всегда было более или менее осознанной целью их амбиций: воплощать собой утонченное сочетание корректности и роскоши. По сей день они были безукоризненны, но на заднем плане всегда присутствовала некоторая необычность, подобная аромату экзотических пород дерева, который никогда не выветривается. Они были удивительно похожи друг на друга: им было по семьдесят шесть лет, они были по-прежнему худыми и стройными, вьющиеся волосы поседели, цвет лица превратился из смуглого в желтый, а вокруг глаз появились темные круги.

Они много работали; они родились, когда их отец, знаменитый старый Зиннер, пример для подражания и кумир украинских евреев, еще не сколотил своего огромного состояния. Они были старшими сыновьями, теми, кого с ранних лет нужно приучать к тяжелому труду – к младшим проявляют снисхождение, но старшие – они появились, пока их родители еще не избалованы, пока еще не слишком обеспечены и не изнежены неумеренной роскошью. Они – наследные принцы, которым всю жизнь приходится исполнять свой долг и брать на себя ответственность, но у них нет никаких прав. Они уезжали в Европу с очень небольшим капиталом, потому что деньги, заработанные их отцом, все время где-то крутились, ими играли и переигрывали и если в результате все получалось, то радость была бесконечной, но и риск был огромен. Вслед за отцом они знали, что в случае неудачи им не на кого будет рассчитывать. Конечно, они всегда смогут вернуться и найти в Украине кров и пропитание, но там у них не будет права голоса: старый Зиннер умирать не собирался.

Однако в Европе им удалось добиться успеха – они основали маленький банк, который поначалу был не более чем рабом далеких и колоссальных отцовских предприятий, но постепенно превратился в… О, они имели полное право гордиться! К ним в свое время приходили вымаливать деньги короли. Банк рос и процветал благодаря их терпению и неустанной работе. Но теперь он существовал сам по себе, как человеческий организм. Братья состарились, каждый день с двух до четырех часов они проводили в огромном президентском кабинете, но их присутствие имело не больше значения, не больше влияло на ведение дел, чем висевший на стене большой портрет их отца во весь рост. Но, несмотря ни на что, их ближайшие подчиненные перед ними благоговели. Так две старинные бутылки, все в пыли и паутине, все еще внушают трепет, и нужно откупорить их, снять воск, которым они запечатаны, налить вино в бокалы и поднести к губам, чтобы наконец понять, что годы, от которых поначалу вино становилось только лучше, взяли свое, оно утратило весь букет, и теперь его остается только вылить.

Подозревали ли они это? Гарри часто задавался этим вопросом. В столовой, куда он всегда входил с опаской, словно в склеп, в этой огромной комнате, где стены были так плотно увешаны драгоценными картинами, что насыщенный пурпурный цвет стен местами был едва виден, он увидел, как они сидят друг напротив друга, одинаковым жестом держа между смуглыми пальцами чашки с турецким кофе, который они пили, несмотря на возраст, сердцебиение и бессонницу, в халатах, затканных золотом и багрянцем, словно два древних варварских идола. Да, подозревали ли они, что реальная власть ускользает от них? что они добровольно закрылись в убежище, куда могут войти только льстецы и слуги? что они постепенно утратили связь с внешним миром? что они живут так, как будто вселенная такая же, как и до 1914 года, и проблемы те же? Неужели они все еще принимают свою сонливость за мудрость, скуку – за осмотрительность, отсутствие воображения – за опыт? Ведь Гарри твердо верил, что им не хватает воображения. Возможно, зная их с детства, он никогда не замечал за их невозмутимостью тот ненасытный огонь души, которым были поражены все Зиннеры в той или иной степени. Непонимание между двумя поколениями достигло высшей точки: по мнению Гарри, в его дядях не осталось ничего человеческого; для них Гарри был наследником, причем наследником на восточный манер, который не остановится ни перед чем, чтобы лишить их собственности, так думали старики. Он прикидывается, что ему все равно? Это чтобы лучше их обмануть. Он притворяется, что испытывает нечто вроде иронической неприязни к делам бизнеса? Это чтобы усыпить их бдительность. Но у них еще достаточно сил, чтобы крепко держать власть в своих руках. Пусть он подождет! Пусть потерпит! Они ждали, пока не станет их отца. Они ждали так долго, что им было уже по пятьдесят два года, когда они наконец оказались абсолютными хозяевами своего состояния. Именно этого они никогда не могли простить Гарри, который, будучи еще ребенком, унаследовал свою долю имущества деда. К счастью, они были опекунами: в их руках оказалось все. Позже, когда нужно было отчитываться за опекунство, кто бы оказался настолько глуп, чтобы отнять у этих двух знаменитых стариков деньги, которыми они так умело распоряжались? Кроме того, есть еще и банк. Банк достанется Гарри. Тем временем они окружили себя непроницаемой завесой тайны. Они ревностно охраняли своих шпионов, своих самых доверенных людей, целую камарилью, чья задача состояла в том, чтобы держать Гарри как можно дальше от управления делами. Два старых раскрашенных идола, к которым нельзя было прикоснуться, чтобы не быть обвиненным в безумии и святотатстве, старые руки, одновременно хрупкие и опасные. Сама их слабость была угрожающей. Как можно было вступить в борьбу с этими высохшими стариками, которые в своих блестящих халатах были похожи на мертвых бабочек?

Гарри не испытывал к ним неприязни, как они думали. Гарри считал их своеобразными, раздражающими и трогательными одновременно. Они протянули ему кончики пальцев одинаковым холодным жестом; Исаак пригласил его сесть, Соломон указал прислуге на сбившуюся штору, из-за которой в комнату пробивался солнечный луч. Штору расправили, и по комнате разлилось багряное сияние, насыщенное и бархатистое, как от вина или роз. Бесшумно вошел лакей с блюдом фруктов, хозяева ели их на завтрак, чтобы очистить густую и стылую от старости кровь. Исаак с олимпийским спокойствием принимал из рук слуги глянцевитые золотистые виноградины на конце длинных старинных ножниц, как некоторые роскошные птицы берут пищу клювом. Соломон оставался более настороженным, жизнь все еще проявлялась в нем нетерпением и подозрительностью – он следил глазами за движениями слуги и, нахмурив брови, указал ему, что на двух виноградинах есть маленькие рыжие пятнышки. Он оттолкнул тарелку, которая тут же исчезла, сменившись другой, ярко-зеленого фарфора, на которой была подана восхитительная клубника. Каждый предмет сервировки был редким и очень ценным.

«Бедные старые птицы», – подумал Гарри.

Он отказался и от фруктов, и от кофе. Но терпеливо ждал, пока его дяди закончат завтракать, потому что прекрасно знал, что с ними нельзя разговаривать и рассчитывать на внимание, пока они не удовлетворят свой капризный аппетит. Сейчас Соломон медленно ел клубнику, обваленную в сахаре. Он отличался от брата формой носа: он был очень тонкий и как будто сломанный в двух местах, а острый кончик почти касался губ, тогда как у Исаака нос тяжело нависал, как экзотический фрукт. У обоих были большие, четко очерченные глаза, как у юношей с персидских миниатюр. Гарри, наученный опытом, изо всех сил старался скрыть свое нетерпение, но они, казалось, догадывались о нем и растягивали свою медленную, церемониальную трапезу как можно дольше. Наконец Соломон вытер пальцы зеленой льняной салфеткой, и Исаак распорядился, чтобы ему вручили несколько писем, которые были отсортированы и вскрыты секретарями и уложены в небольшую стопку рядом с ними, как тосты на золотом подносе.

Это был последний обряд. Держа одной рукой нож для писем на уровне бровей, Исаак взглянул на уже прочитанные страницы, из которых заранее вынули все самое важное, и, равнодушно вздохнув, положил их обратно. Соломон просматривал утренние газеты.

В этой закрытой столовой, в этом красном мареве, вдыхая запах фруктов и какой-то неясный аромат специй и имбиря, который, казалось, плыл вокруг его дядей, Гарри пришлось бороться со странным оцепенением. Он часто испытывал подобное чувство. Присутствие стариков действовало как наркотик: их медленные движения и размеренные слова зачаровывали. «Мы очень стары, мы очень мудры, – как бы говорили они. – Чему, по-вашему, ты можешь нас научить? Мы видели начало вещей, и мы увидим их конец».

Он начал говорить, быстрее и более нервно, чем ему хотелось бы:

– Дядя, – он всегда инстинктивно обращался к Соломону, в котором еще сохранилось что-то человеческое, – дядя, правда ли, что в списке кредитов, которые вы выдали правительствам разных стран за последние годы, появилось еще две страны?

Ни один из стариков не ответил. Соломон с бесконечной медлительностью сложил газету «Фигаро» и положил ее на свою пустую тарелку. В тщательно закрытой комнате раздалось жужжание неизвестно как пробравшейся туда пчелы, опьяненной ароматом клубники. Исаак нервно замахал ножом для писем, чтобы прогнать ее.

– Их привлекают цветы на террасе. Ты не поверишь, но вчера в своей спальне я отчетливо слышал комариный писк возле кровати. В начале мая! В Париже…

Соломон повернулся к племяннику.

– Ты, молодой и ловкий, сможешь ее прогнать? – сказал он тем насмешливым и меланхолическим тоном, с которым всегда разговаривал с племянником, как будто при этом думал: «По вашему мнению, мы годимся только на то, чтобы нас сжечь, молодой человек? Что ж, готовьте костер, раздувайте пламя, но не удивляйтесь, если мы будем сопротивляться!»

Гарри сухо сказал:

– Не трогайте ее, и она не причинит вам вреда. Вы мне не ответили, – продолжил он после минутного молчания.

– Что ты сказал, мой дорогой мальчик? Я не расслышал, прошу прощения.

Гарри встал и принялся расхаживать по комнате, сопровождаемый подозрительными взглядами дядюшек.

– Меня беспокоит деятельность фирмы, – сказал он, – в последнее время она приобрела лихорадочный характер. Надо ли говорить, что меня смущает и сам размер доходов, они выходят за все разумные пределы?

– С каких это пор молодые люди жалуются на то, что старый банкирский дом, который им суждено унаследовать, приспосабливается к современным условиям и ищет богатства там, где их можно найти?

– У меня перед глазами, – сказал Гарри, – список стран, которым мы в той или иной форме оказали помощь, он просто удручает. В него входят все страны Европы и Востока, особенно Востока, и именно это меня беспокоит.

– А ты видел список преимуществ, которые мы от этого получили? – мягко сказал Исаак. – Мы поглотили несколько чрезвычайно важных организаций. Правительства, которым мы оказываем поддержку, дали нам за это солидные, ощутимые ценности. Оставь это нам, Гарри. До сих пор тебе не приходилось жаловаться на то, как мы управляем фирмой.

– Я жалуюсь не на вас, но последние два года вы полностью доверились этому маленькому авантюристу, который появился из ниоткуда… Все эти иностранные кредиты, все это нагромождение комбинаций совсем не в нашем духе.

– О ком ты говоришь? – спросил Соломон. – Семейный дух, на который ты ссылаешься, как нельзя лучше воплотился в твоем кузене, и, позволь сказать тебе, Гарри, если бы твой дед вернулся на землю, он узнал бы себя именно в нем, а не в тебе.

– Но ведь до сих пор нам никто не был нужен, чтобы жить и процветать.

– Нет, но нравы и деятельность фирмы изменились совсем не так сильно, как ты думаешь, Гарри. Мы ссужали состояния королям еще до твоего рождения.

– Но не так, не так, – возразил Гарри, нетерпеливо покачав головой. – Не держите меня за ребенка. Я знаю, о чем говорю. Два года мы хватаемся за все и сразу, золотые прииски и железные рудники, пушки и платина… Так маклеры в нижнем городе с одинаковым безразличием покупали и продавали кишмиш из Смирны и шелк из Туркестана. А ведь в один прекрасный день мне одному придется нести на своих плечах этот груз!

– Плечи и вправду слабоваты, – сказал Исаак, – но мы надеемся прожить еще несколько лет и не отходить от дел, пока наследник нашего дома не докажет, что он достоин стать нашим преемником.

«Интересно, – подумал Гарри, – смеются ли они внутренне над напыщенными фразами, которые произносят, или используют их из презрения, как человек не берет на себя труд выбрать для ребенка редкий цветок, а приносит ему самый обычный, который легче всего сорвать, или же они искренни. Воистину, чтобы добраться до сути дела и спасти их самих, а заодно и себя, пришлось бы их придушить. Вот мой кузен Бен от таких крайних мер бы не отказался, а я, пожалуй, для такого слишком цивилизован».

– Видно, семья Деларше о нас очень хорошо заботится, – заметил Соломон. – Твой тесть говорил со мной примерно в тех же выражениях, что и ты сегодня.

– И что же вы ему ответили?

Соломон улыбнулся, улыбка на его губах то появлялась, то исчезала, как слабая рябь на темной воде пруда.

– А какой смысл отвечать?

Гарри так хорошо представлял себе его лицом к лицу со старым Деларше: ему показалось, что он видит его затаенную усмешку и жест, которым он прикрывает глаза рукой, как бы заслоняясь от слишком яркого света.

– Эта атмосфера секретности, которая создана вокруг вас, – пробормотал он, – порождает ненависть.

Дядя выпрямился, появившееся на его лице высокомерное и ироническое выражение на секунду почти омолодило его.

– Ты думаешь меня напугать? Бедный мальчик! Разве до сих пор я видел что-то, кроме ненависти? Это часть моей жизни. Разве рыба боится воды?

– На самом деле мне кажется, – вдруг сказал Гарри, – что сегодня вы заново переживаете лучшее, что было в вашей жизни, только теперь через посредника…

Но они не ответили: им не понравилось, что их разгадали.

Солнце скрылось, в роскошной, душной комнате стало темно, серебряные искры на боку кофейника погасли сами собой. По знаку старого Соломона вошел слуга и помог старику подняться на ноги. Друг за другом переливчатые халаты исчезли, и Гарри остался один.