Однажды Лилю познакомили с иностранцем: «Он курд или индус, – сказала ее коллега, такая же, как она, голая танцовщица в мюзик-холле, – но выглядит он как-то жалко».

Он влюбился в Лилю и стал присылать ей цветы и конфеты. Он вел себя скромно и нерешительно, Лиле стало жаль его, и, поскольку она не считала, что подарить кому-то свое тело – это так уж важно, однажды ласково отругала его:

– Вы с ума сошли, разводить такую суету из-за такой простой вещи. Вы хотите провести ночь со мной? Тогда скажите прямо: «Я хочу спать с тобой». Что толку в цветах и сладостях? У всех жизнь тяжелая. Вы сами себя губите.

На эти простодушные слова Лилин кавалер отреагировал необычно. Он произнес сдавленным голосом:

– Вы что же, не знаете, кто я такой?

Она не знала. Он назвал ей свое имя, оно принадлежало одному из мелких восточных князей, правителю страны, чья земля снабжала Англию нефтью; по этой причине расходы королевской семьи оплачивались в фунтах стерлингов. Никогда, сказал он ей, он не встречал более бескорыстной женщины. Сказал, целуя ее руки, что его пленили ее славянская натура и доброта, а поскольку она еще и красива… не хочет ли она?.. У Лили закружилась голова, она уже видела себя супругой короля и матерью принцев. К сожалению, он был женат. Однако он предложил ей завидную альтернативу: дворец в его столице, где только что установили центральное отопление, квартиру в Париже и платья. Она должна была немедленно следовать за ним, так как назавтра он покидал Париж.

Желая рассказать о своей удаче кому-нибудь, но только не тете Раисе, Лиля вспомнила о своей молодой невестке Аде и поспешила к ней домой. Они виделись изредка. Когда тетя Раиса оказывалась перед свершившимся фактом, она склоняла голову, ведь она не могла не испытывать тайного восхищения перед теми, кто бросил ей вызов. Как ни странно, унылое жилье в квартале Терн теперь казалось Аде вполне теплым и гостеприимным, в конце концов, другого дома у нее не было. В первые годы замужества она много работала: была швеей, продавщицей и машинисткой. Вот уже несколько месяцев Бен тоже немного зарабатывал, и она снова могла рисовать. Аде было уже двадцать, у нее было бледное выразительное лицо и резкие манеры. Когда она оживлялась, на ее худых щеках вспыхивал огонь и румянец становился темно-красным, но обычно она была изжелта-бледной и выглядела болезненно, тем более что она ненавидела косметику и почти не умела краситься. Она была небольшого роста, хорошо сложена, хотя все еще слишком худощава; брак почти не развил ее формы, и она была хрупкой, как маленькая девочка, а ее движения были быстрыми и живыми, как и прежде. Волосы она теперь убирала назад, но когда работала, они выбивались из прически, как в детстве, и челка падала темной бахромой до бровей.

На лбу у нее пролегла отметина художника – та вертикальная морщинка между бровями, которая возникает от сосредоточенного, пристального и внимательного взгляда, нацеленного на то, что он может увидеть и воссоздать. Комната, в которой жили Ада и Бен, была бедной, но чистой и очень светлой. Когда Лиля вошла, Ада рисовала портрет молодой еврейки с улицы Розье: кожа как сало, глаза черные, теплые, хитрые, яркие, уже с двойным подбородком и ожерельем из фальшивых жемчужин, блестящие локоны на щеках. Это была эмигрантка из Литвы, соседка по квартире, которая иногда позировала Аде.

Лиля даже не стала дожидаться, пока она уйдет, чтобы запыхавшимся голосом рассказать свою историю.

«Добрая маленькая индюшка», – подумала Ада. Ей казалось, что кузина была рождена именно для таких приключений; она покорно принимала все, что подбрасывала ей жизнь, – будь то ласки или пощечины. Благодаря своей глупости она избежала проклятия своего народа, который не умеет отдыхать, но постоянно и тщетно пытается быть сильнее самого Бога. Ада находила в ней успокоение.

– Я не забуду тебя, Ада. Я буду помогать тебе. Я буду присылать тебе деньги.

Ада, улыбнувшись, поблагодарила ее. Она прекрасно знала, что как только Лиля пересечет границу, она тут же все забудет. Это была не ее вина, а ее счастье… Эти куриные мозги. «Как же мало брат и сестра похожи друг на друга», – подумала она.

– Как у тебя дела?

– Неплохо, – ответила Ада, – хотя французы бы точно со мной не согласились.

В доме к Бену и Аде относились с глубоким недоверием. Эти молодые люди, которые, казалось, не знали, что такое горячая еда, жаркое или наваристый суп, эти молодые люди, которые говорили на иностранном языке и быстро проходили мимо, опустив глаза, как будто боялись вас, они были… ах! они были иностранцами. Это слово говорило само за себя. Плывущие по течению, без корней, эмигранты, подозрительные субъекты. В общем, люди инстинктивно ненавидели Бена и жалели Аду. Но даже в этом случае между сочувствующей соседкой, которая думала: «Бедняжка, целыми днями одна», и Адой, которая незаметно для окружающих жила наполовину в воображаемом мире, на задворках настоящей жизни, лежала пропасть непонимания, которую не могли преодолеть никакие добрые намерения. Что же касается комфорта, с любовью приготовленной еды, шляпки, сооруженной из метрового куска ленты, купленного на распродаже, уютных вечеров, проведенных под лампой, напротив мужа, который, сунув ноги в тапочки, читает газету, а ребенок спит у него на коленях, что касается этой французской жизни, такой прекрасной, такой гармоничной, такой желанной, она была… она, должно быть, была приятной, но такой же трудной, такой же чужой для Бена и Ады, как для кочевников – существование оседлых людей в богатых краях.

– Да ты всегда жила как во сне, – насмешливо сказала Лиля.

Она вдруг подошла к кузине и поцеловала ее.

– Ада, Адочка, прости меня, я дурочка, голова дырявая. Я клянусь, что не забуду тебя: но ведь никогда не знаешь, никогда не знаешь… Поэтому, раз уж я здесь, я хочу сделать тебе подарок. Слушай, у меня в кошельке лежит десять тысяч франков. Да, он только что дал мне их, чтобы я купила себе дорожный костюм и чемодан. Поделим. Но надо понимать, это только для тебя, чтобы исполнить какой-нибудь твой каприз, а не для Бена.

– Почему не для Бена?

– Он и без тебя, и без меня прекрасно обойдется. Я не знаю никого, кроме Бена, про кого можно было бы с такой уверенностью сказать, что он и в огне не сгорит, и в воде не утонет.

– Он найдет твои деньги!

– Спрячь их, дурочка!

Ада взяла протянутые ей пять тысяч франков. Когда Лиля ушла, Ада первым делом пошла посмотреть на то, что было сделано за день. Зорко, внимательно и требовательно она разглядывала нарисованное на холсте полное чувственное лицо, нос крючком, фальшивый жемчуг и атласное платье, протертое на локтях. Кое-что получилось хорошо, здесь и здесь… Желтый отблеск старой свечи, контрастирующий с губами цвета красной герани, и влажный взгляд из-под тяжелых век. Но блеск атласа был не таким голубым, каким должен был быть. Она долго колебалась, держа в руках палитру, потом бросила ее в угол. Этот портрет одновременно и привлекал, и не нравился ей. Почему бы не нарисовать грациозных девушек в ярких шляпках, чудесные сады, фонтаны, июньские цветы? Она не могла. Это была не ее вина. Она должна была настойчиво и неутомимо разгадывать тайны, скрытые в печальных лицах и угрюмых небесах. На мгновение она прислонилась лбом к окну, потом взяла деньги, которые дала ей Лиля, и вышла на улицу.

Она направилась к дому Гарри. Часто, с тех пор как она вышла замуж и смогла свободно ходить по городу, она возвращалась под эти окна, подсмеиваясь над собой, но находя в этой бесцельной слежке своеобразное изысканное, тайное и пламенное наслаждение. Она искала не просто тень Гарри, не просто хотела увидеть его вживую. Это были отблески жизни, которая была красивее и спокойнее, чем ее собственная, менее бесчеловечной, и прежде всего потому, что она чувствовала, насколько ненормальной была ее жизнь. Не раз она встречала Гарри с Лоранс. Она следила за ними, слушала их разговоры, смотрела на них, представляя, какой будет их любовь. Она догадывалась, что они помолвлены. Она считала, что молодая француженка не выходит вот так на улицу, наедине с мужчиной, не будучи с ним помолвлена. Иногда она успевала их увидеть лишь на мгновение: они сразу садились в машину Гарри. Но иногда они немного проходили пешком, всего несколько шагов до угла улицы, где была лавка букиниста. Они заходили внутрь. Ада видела их через окно. Гарри брал в руки красивые книги, поглаживал их – она была буквально околдована, наблюдая, как смуглые легкие руки ласково скользят по коричневым или красным обложкам. Однажды, за несколько недель до этого, Ада видела, как они торговались из-за дорогой книги, которую в итоге не купили, и услышала, как Лоранс сказала, когда они выходили из магазина:

– Я вас уверяю, это просто безумие…

«Ах, как же она рассудительна», – подумала Ада. Как прекрасно быть такой! Как хорошо эта чужая девушка сумеет выбирать платья, мебель для гостиной, гувернанток для своих детей, красивые скатерти. Ада представила себе, как она покупает себе приданое, как мнет в руках простыни, чтобы оценить, насколько тонок материал.

Но сегодня она, Ада, сможет удовлетворить одну из прихотей Гарри. Эту книгу она рассматривала не раз, в магазине она занимала почетное место и стоила… почти все деньги, которые дала ей Лиля. Ада зашла в лавку букиниста и попросила показать ей томик. Она с любопытством рассматривала его. Вот то, что он хотел и, возможно, уже забыл… Но она подарит ее ему. Она никогда не делала подарков никому, кроме Лили и мадам Мими, когда могла, но это были безделушки стоимостью в несколько су или маленький букет цветов. И как же ей было приятно тогда! Подарить что-нибудь Бену? Он не любил ни хорошую одежду, ни изысканную еду, ни редкие книги. В Бене было что-то от аскета. Сделать ему подарок было так же странно, как повязать на шею волку шелковую ленточку. Но Гарри… Она улыбнулась, ее глаза заблестели. Она хорошо знала, что делает: это была какая-то странная смесь безумия и расчета. Гарри любит другую, он ухаживает за этой чужой девушкой. Он, конечно, думает только о ней, он очарован; но вот теперь она, Ада, вклинится между ними. Он будет заинтригован этим подарком (естественно, она оставит эту книгу для него, не сказав ни слова). Он расспросит книготорговца. Он никогда не узнает правды. Но он не сможет не думать об Аде, даже не зная ее, так же как она тщетно думала о нем так долго. Ей от него достанется только мечта, желание, вздох. Больше она ни на что не могла надеяться.

Ада подошла к дому Гарри и протянула книгу слуге, который открыл дверь. Она так волновалась, что не смогла произнести ни слова, боясь, что голос дрогнет, и молча указала на надпись, которую нацарапала карандашом на обратной стороне пакета.

– Нужен ли ответ? – спросил слуга.

Она заставила себя заговорить, пытаясь отчетливо произнести:

– Нет, ответа не нужно.

Но смогла только пробормотать это, дрожа и не поднимая глаз.

Слуга удивленно посмотрел на нее и закрыл дверь. Она засунула руки без перчаток в карманы жакета и вдруг в панике побежала вниз по ступенькам. Она остановилась только на соседней улице, далеко от дома Гарри, в безопасности. Теперь она ожесточенно ругала и корила себя. Она была в ярости. Ей двадцать лет, она взрослая женщина, а ведет себя, как будто двенадцатилетняя девочка. «Но я не женщина, – подумала она, – есть люди без возраста, и я такая же. Я была старухой в двенадцать лет, и я поседею, а в душе я останусь точно такой же, как сейчас. Зачем стыдиться?»

Та девушка, француженка, которую он любит, как бы она смеялась, если бы знала! Внезапно в душе Ады зазвучала исступленная молитва:

«Почему, Господи, ты не отдал его мне? Он был создан для меня, предназначен для меня, а я для него… Отдай его мне! Я приму все: если он меня бросит, когда устанет от меня, боль, позор, все на свете, но отдай его мне! Невозможно, чтобы я любила его так долго, так тщетно, если бы не твоя воля воссоединить нас однажды! Отдай его мне, Господи…»

Улица была темной и пустынной. Ее слез никто не увидел.