Старый французский банк Деларше был в хороших отношениях с международным банком Зиннеров, но подумать, что брак между Лоранс и молодым Зиннером был бы желателен или хотя бы возможен, – ну, нет! Сразу видно этих беспардонных иностранцев, которые приезжают неизвестно откуда, им оказывают гостеприимство, а они ведут себя в нашей стране как завоеватели, – думал отец Лоранс. Он сделал вид, что не заметил покрасневших глаз дочери. Он был раздражен и возмущен до глубины души. Любовь? Глупости! В восемнадцать-то лет! Ему казалось, что он все еще видит ее в коротком платьице и носочках, вбегающую в столовую летним утром в деревне (у нее был фартучек с цветочным узором)… А теперь любовь и брак. Конечно, она выйдет за него замуж. Но позже… Он сердито и растерянно украдкой посмотрел на дочь. Он любил ее по-настоящему, но был вечно занят, обращался с ней и остальными своими детьми холодно, без всяких нежностей, разговаривал с ними грубо и нетерпеливо. Когда кто-то из его четверых детей заговаривал с ним, старый Деларше говорил деловитым угрюмым тоном: «Ну и что? Что дальше?» И быстрым движением руки, казалось, заранее отметал все их доводы и аргументы, а затем повторял, уже громче: «Я говорю вам, что…», или: «Вот что вы будете делать». Обе старшие дочери были замужем, сыну исполнилось двадцать пять; они стали более послушными, более податливыми, чем в годы юности, но что делать с девушкой восемнадцати лет? В этом возрасте, натыкаясь на препятствия, пытаются их преодолеть с тупым упрямством пчелы, жужжащей у закрытого окна. Возможно ли, что Лоранс действительно влюбилась? При одной только мысли о том, что она любит этого молодого Зиннера, Деларше почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Он яростно орудовал ножом и вилкой. Лоранс ничего ему не скажет. Она скрытна и застенчива, и ему это нравится. Для молодой девушки говорить о любви… вредно, и в любом случае бесполезно.

Деларше был настоящим французским отцом, сдержанным и чопорным. Брак, устроенный им, и все детали контракта и приданого, обсуждаемые в семье, делали сам брак менее непристойным. Это сглаживало и маскировало все, что имело отношение к физической стороне брака, но любовь! Девичья любовь, вот еще! И все же он был тронут. По отношению к своим детям он часто испытывал раздражение и беспокойство. Если они болели или их приходилось наказывать, его охватывало сложное чувство – смесь жалости, гнева и смутного отвращения. У него был острый, ясный ум, и он ценил в себе это качество, но оно было малопригодно в общении с иррациональными существами, которых он не мог не считать второсортными: женщинами, детьми. Здесь начиналась область неопределенности, и он подходил к ней с величайшим недоверием и страхом. Решался ли он сделать шаг вперед? Нет! Он предпочитал, как и сейчас, отвернуться, опустить глаза, промолчать. Никто лучше этого вспыльчивого и велеречивого человека не умел держать при себе свои тайные мысли, если он считал это наиболее разумным. В конце концов, жизнь учит, что ты не можешь помочь другому человеку, как бы сильно ты этого ни хотел, как бы сильно ни любил его… Ни в страдании, ни в болезни, ни в смерти мы не можем ничего сделать для других. Впервые он с особой силой ощутил это, когда его жена двое суток мучилась, рожая Лоранс. С того дня для всего, что касалось семейной жизни, он разработал особую философию, состоящую из властности и гибкости в равных долях. Вы должны формировать жизнь детей, заставлять их, если это было необходимо, идти по пути, который вы считаете для них наилучшим, но вы не можете страдать вместо них; вы должны позволить им самим решать свои проблемы. Стоя на берегу реки, твердо держите за руку ребенка, который хочет прыгнуть в воду, чтобы сорвать какой-нибудь яркий цветок. Уважайте его разочарование от того, что ему не удалось получить то, что он хотел. Будьте властными и даже деспотичными в своих действиях и не пытайтесь проникнуть в души тех, кто от вас зависит.

Нет! Этот брак нежелателен! Не то, чтобы отец Лоранс был религиозным, но… В первую очередь речь идет не о том, что он еврей, а о том, что он еще и иностранец. С ними не вступают в брак, их не принимают в семью. Конечно, подобное суждение было слишком резким, слишком высокомерным. В действительности в душе он делил иностранцев на разные категории. Англосакс, латинянин – еще куда ни шло. Одна из его сестер вышла замуж за испанца. Об этом союзе мало что можно было сказать, так как бедняжка умерла родами. Однако он не мог избавиться от мысли, что француз сумел бы заделать детей своей жене так, чтобы не подвергать ее смертельному риску. Но он сохранил со своим деверем хорошие отношения. Итак, ксенофобом он не был, но все, что шло с Востока, вызывало в нем стойкое неприятие. Славянин, левантинец, еврей – он не знал, какое из этих слов ему более противно. Нет ясности, нет определенности… Возьмем, к примеру, состояние Зиннеров. Крупное состояние, несомненно. На самом деле, слишком крупное, с неясными, зыбкими границами… С одной стороны, сахарные заводы в Украине и в Польше: первые были проданы, как утверждалось, еще до русской революции, вторые работали на полную мощность – только посмотрите! Все это было слишком непонятно, смутно, расплывчато. Эта заграничная собственность, связи с иностранцами… Ах, плохо, это плохо. Сам банк, который принадлежал дядям Гарри и в котором Гарри проходил обучение, до того как стать партнером, этот банк, всемирно известный, раздражал его своими международными связями, своей репутацией, своими слухами о сверхъестественном вмешательстве. Его собственное солидное семейное дело, такое надежное, в союзе с бизнесом этих чужаков? Нет. Основой его собственного дома был старый провинциальный банк, где управление переходило от отца к сыну. А это… заведение Зиннеров, несомненно, выросло из какой-то лавчонки, меняльной конторы или от ростовщика, дающего мелкие ссуды на неделю. О, как этот союз был бы ему неприятен! Возможно, его враждебность вызывало то, как они выглядели внешне. Дяди Гарри были маленького роста, с жирной кожей, резкими чертами лица и беспокойными глазами. Деларше был громогласным великаном, у него были густые брови и здоровый румянец. Он часто обедал у Зиннеров и от всей души презирал этих двоих несчастных, которые жаловались на боли в желудке, сидели на диете и в конце обеда выпивали «на пальчик рейнского». Рейнское вино? В стране шампанского и бургундских вин! Просто неслыханно! А их бесшумная, скользящая, похожая на кошачью походка! А их сходство! Они были близнецами. Всегда было непонятно, с кем приходится разговаривать – с Соломоном или Исааком. Они внезапно появлялись рядом с ироничной и встревоженной улыбкой, столь характерной для их народа. Все в доме Зиннеров ему не нравилось. Безвкусная роскошь. Бессмысленное расточительство! Эти женщины… Ах, Боже мой, эта мать, эта толстая еврейка, вся в бриллиантах! А тетки, жеманные, напыщенные, читающие Ницше. Что за племя! Славяне, немцы, евреи – все одно и то же. Один и тот же туман, одна и та же мутная, сомнительная, непонятная аура. Наконец, ему не нравился сам мальчик. Это было хуже всего. Прежде всего он не нравился ему физически: хрупкий, жилистый, невысокого роста. Его волосы… Видно, подумал старый Деларше, машинально потрогав жесткую седую шевелюру, видно, что каждое утро этому мальчику приходится безжалостно выпрямлять от природы вьющиеся волосы. Его глаза горели влажным, лихорадочным блеском, как будто в масле. А этот бледный, желчный цвет лица! В его возрасте, и уже нет ни молодости, ни свежести.

«Он выглядит стариком, – презрительно подумал Деларше. – Возможно ли, чтобы он нравился Лоранс? Женщины непостижимы».

Тем временем великолепный ужин с множеством блюд у Деларше подходил к концу. Старшие сестры Лоранс и ее брат громко разговаривали, пытаясь развеселить отца, который был явно не в духе. Одна Лоранс ничего не говорила. За десертом отец неожиданно повернулся к ней:

– Если ты устала, иди наверх и ложись. Нет ничего глупее, чем приходить к столу с насморком, как ты. У нее глаза припухли, – сказал он, повернувшись к остальным членам семьи и пожав плечами. – Иди, иди!

Это было все, что он мог для нее сделать. Дать ей возможность побыть одной, пролить несколько слез в подушку. Она встала со своего места и подошла к нему, чтобы поцеловать.

– Завтра все пройдет, правда? – спросил он вполголоса, с тем нетерпеливым и насмешливым выражением лица, которое она так хорошо знала и любила, потому что оно было для нее олицетворением мужской силы.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку, потом посмотрела на него и сказала:

– Я не знаю.

И только тут старый Деларше испугался.