Андрей в трико, футболке и шлепанцах прогуливался во дворике. Вокруг лениво бродило еще восемь-десять таких же сидельцев.

Незатейливый внутренний двор, по сути, каменный колодец без крыши, за время в тюрьме Андрей поневоле изучил до малейших трещинок. Ничто не цепляло взгляд – набившие оскомину стены, цементный пол, исшарканный тысячами подошв, одни и те же лица изо дня в день. Машинальная ходьба по периметру, без отзывающейся в теле радости движения, – все, что оставалось тем, кого угораздило сюда попасть. Из города, который окружал тюрьму, великодушный ветер закидывал иногда пригоршню звуков и даже запахов – таких близких и в то же время далеких. Небо же, это доступное утешение для всех живущих на земле, скрывалось за железными, каменными, деревянными заслонами. Будто арестанты могли хищными птицами взмыть и раствориться в нем.

Три доследования. Ввиду неоднозначности дела преступление Андрея все никак не могли квалифицировать. В какой-то момент даже попытались приплести национальную почву, что выглядело совсем уже маразмом. Потому и торчал он столько времени в тюрьме.

Его внимание привлекли двое качков, похожих друг на друга и прическами, и выражением лиц, и одеждой, будто выведенные в инкубаторе. Они заговорщически перешептывались и поглядывали вверх, на решетку.

Процентов восемьдесят здешнего контингента попадало за гоп-стоп. Времена такие, снял джинсы с незадачливого студента – получи и распишись, от трех до шести по 133-й статье. Эти тоже, скорее всего, кого-то бомбанули. Возможно, как раз на те самые броские спортивные костюмы, в которых красовались.

Судя по всему, эти «пряники», как называли тут случайных залетных, вознамерились сбежать. Прогулка переставала быть томной. Остальные приостановили праздные разговоры и тоже заинтересовались происходящим.

Качки распределили роли и начали действовать. Один расставил ноги и ловко подкинул второго. Тот, как заправский акробат, схватился руками за решетку и подтянулся. Зацепился одной ногой, другой мощно ударил по стыку сетки-рабицы, которая укрывала железные прутья. Дворик с любопытством наблюдал за этим импровизированным цирковым этюдом.

Тот, что был наверху, уперся ногами в спину нижнего и начал протискиваться сквозь открытый квадрат решетки. Голова, рука, плечо прошли, дальше никак – застрял. Спрыгнул с яростными матюками. Второй попробовал проделать то же самое, но безуспешно. Шкафоподобная комплекция не позволяла им выбраться наружу.

Андрей подошел вразвалочку и сказал:

– А ну-ка, дайте я попробую.

Сухощавый и легкий, он без труда вскарабкался одному из качков на закорки и осторожно высунул голову в проем. Следом протолкнул оба плеча. Качок приподнял его выше, и Андрей смог вылезти уже по пояс.

Огляделся. Никого. Подтянувшись на руках, выбрался полностью. Посмотрел вниз – весь дворик задрал головы и наблюдал за ним. Забавно, с такого ракурса он впервые обозревал место для прогулок. Вспыхнула шальная мысль – бежать. Все потому, что увидел родные горы. Они стояли в мареве, но Андрей ясно узнавал их очертания и снежные шапки, растворяющиеся в белесом небе. Так он простоял пару минут, оставляя в памяти нестираемый оттиск момента.

Решил похулиганить и заглянул в соседний дворик.

– Салам алейкум!

Братва, услышав голос сверху, ошалела. Для них это было так же удивительно, как гуляющему на улице поднять голову и увидеть летящего в небе человека.

– Ты как там? Откуда? – посыпались удивленные вопросы.

Встав в такую же пирамиду, мужики угостили косяком неожиданного гостя. Он тут же его и скурил, наслаждаясь открыточным видом гор.

Отправился дальше по узким переходам, раздавая салам направо и налево в остальные дворики. Тюрьма ошарашенно гудела – как этот парнишка там разгуливает? Довольный выпавшей ему прогулкой и произведенным эффектом, Андрей решил прошвырнуться до общего режима и проведать знакомого пацана с района, но резко затормозил – на проходе бугристой громадой спал алабай. Грязно-белая, с серыми подпалинами спина вздымалась и опускалась в такт безмятежному дыханию. Андрюха застыл, глядя на лобастую голову, которую пес устроил на внушительных передних лапах. И тут алабай проснулся. Приоткрыл глаза и с некоторой оторопью обнаружил перед собой человека. Несколько секунд они пялились друг на друга. Андрей первым сообразил, что силы неравны, и начал осторожно пятиться. Алабай нехотя поднялся, выставил вперед лапы и от души потянулся. Он явно никуда не торопился, потому что еще и зевнул во всю пасть, демонстрируя зубы, способные перекусить арматуру.

Потихоньку, всем своим видом показывая, что глупцу некуда деться, двинулся к незваному гостю. Тот продолжал отступать, боясь оглянуться на дыру в решетке. Пес окончательно проснулся и ускорил шаг, Андрюха тоже. На последних метрах он рванул уже изо всех сил и ногами вперед влетел в спасительный проем. Змеей ввинтился внутрь, чуть не оставив на решетке уши. Кто-то поймал его за ноги и без церемоний затащил вниз. Над головой сочно лязгнули собачьи зубы. Подняв глаза, Андрей увидел пса, который смотрел беззлобно, даже с любопытством. Вероятно, и ему нечасто перепадали приключения в череде одинаковых дней.

Андрюха поднялся, потер руками пострадавшие уши, которых чуть не лишился, помахал алабаю. Славная выдалась прогулка, жаль только, что короткая. Мужики ржали и хлопали по плечу.

Сетку приделали обратно. По тюрьме прошла волна оживления – не каждый день такое увидишь.

– Что там, Андрюха? Видно что-нибудь? – расспрашивали после прогулки сокамерники.

– Горы, – только и смог выдавить он. Лег на койку и отвернулся к стене.

Тюрьма, этот многосложный исполинский организм, продолжала дышать, двигаться, переговариваться – одним словом, жить. «Бомбежка», так называли здесь внутреннюю почтовую связь, не смолкала ни днем ни ночью.

– Смотри «коня»!

– Запалу не подлежит!

– Видели!

Бесчисленные малявы и «ракетки» – туго скрученные газетные свертки с чаем и сигаретами – сновали вверх-вниз, вправо-влево с помощью веревки, именуемой «конем». Сквозь «реснички» жалюзи «коня» цепляли длинным крючком под названием «маяк», сделанным также из газеты, и затягивали внутрь.

– Сопроводи в четыре один!

– Три ноль, дома!

Андрей накрыл голову подушкой, но это не спасало от несмолкаемого гула со всех сторон.

В Алма-Ате он видел много сидельцев, и ничего страшного в них не было, а в Жанатасе зэками пугали детей. Если что-то случалось, сразу возникал ничем не подкрепленный шепоток, что кто-то сбежал из колонии. От них шарахались, их боялись. Синие наколки, как клеймо, сразу обозначали отсидевших, несмотря на то что многие возвращались с такими же отметинами из армии. Когда Андрей только-только приехал в Жанатас, бабушка отправила его за хлебом в магазин со смешным названием «Аппендицит». Магазин был пристройкой к дому, эдаким отростком, аппендиксом. Стоя в очереди, Андрей размышлял, хватит ли ему денег на сагы́зку, квадратную жвачку, до того каменную, что ее приходилось долго слюнявить во рту, прежде чем разжевать. Перед ним оставалось несколько человек, когда очередь, состоявшая в основном из женщин и детей, неожиданно охнула и подала назад. Андрея стиснули тетки, но он сумел высунуть голову и увидел бритого мужика. Из-под ворота его рубашки виднелась расписанная синим грудь. Мужик попытался выяснить, кто последний, но самая смелая тетка предложила ему отовариться без очереди. Выдохнули все только тогда, когда он купил буханку и ушел. А женщины принялись гадать, сколько же человек он убил, с такой-то бандитской физиономией. Теперь и Андрей, получается, такой же изгой и пугало.

Кто-то вполголоса завел песню, которая, несмотря на тихозвучие, отвлекала от разноголосой неутомимой «бомбежки».

Четвертое доследование стало последним. Умышленное убийство двух человек, покушение на убийство и злостное хулиганство – все это вкупе грозило десятью годами, но, как малолетке, ему дали «ниже низшего», восемь с половиной. Почти полтора года – столько тянулось следствие – шли в счет срока. Мама без остановки плакала на суде, Ярик как мог ее успокаивал. На краткосрочных свиданиях Андрей умолял их ехать в Германию, но мама упрямо качала головой и повторяла, что не оставит его.

Тут же была и Тамара. Сидела, как балерина, с ровной спиной и глядела сухими глазами. Андрей лишь раз посмотрел на нее и отвернулся. С прошлой жизнью покончено, каждый должен идти своей дорогой.

В декабре 1992 года вагонзак отстукивал километры по пути в колонию. Впереди расстилались семь долгих лет, похожих на бескрайнюю жанатасскую степь…