Следующим вечером я пришла на работу в отличном настроении. Мира выздоровела и вернулась в свою модную квартиру. А мне предстояло увидеть Амита, отчего я одновременно и нервничала, и радовалась.

Вчера стоило мне войти в квартиру, как мама набросилась на меня с вопросами. Я в деталях описала ей туалеты всех женщин на вечеринке Сингхов, рассказала, какую реакцию вызвало мое изумрудное платье, как выглядела Гаятри Каур, какие изысканные блюда нам подавали и о чем разговаривали гости. Умолчала я лишь о тех разговорах, которые не предназначались для моих ушей. К счастью, мама списала мое возбужденное состояние на восторг от светской вечеринки и не догадалась о том, что произошло между мной и Амитом и о чем я не стала ей говорить.

Я как раз переодевалась, когда в кладовую вошла Ребекка.

– Мира Новак вернулась.

Она полезла в шкафчик за униформой.

– Вернулась?

– Ее опять привезли. Высокая температура. Слышала, она вчера была на каком-то светском рауте. Наверное, не стоило ей туда ходить, учитывая, в каком состоянии ее сюда доставили. – Она забрала волосы и приколола шапочку. – Тебе об этом ничего не известно?

Я тяжело опустилась на скамью, прокручивая в голове фрагменты вечера у Сингхов. Может, Миру снова мучили боли, но она не подавала виду?

Ребекка закрыла шкафчик и привалилась к нему спиной. На губах ее играла легкая усмешка.

– Ну и принцесса, правда? Всегда получает то, что хочет. Интересно, доктор Холбрук разрешил ей выписываться?

Мне хотелось защитить Амита. Сказать, что Мира при мне объявила об уходе из больницы и не желала слушать никаких возражений. Ребекка права, она и правда вела себя как принцесса. Но она бывала и другой. Я уже открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Ребекка нарочно меня провоцировала сказать что-нибудь такое, о чем я после пожалею.

– На этот раз она может и не поправиться, – добавила она, выпрямившись.

– В каком смысле? – Дыхание у меня замедлилось.

– Вот так. Ей совсем худо. Не надо было уезжать из больницы. Да тебе и самой, наверное, это понятно, ты ведь ухаживала за ней ночами.

Показалось или, когда она выходила из кладовой, на ее лице промелькнуло удовлетворение?

Я поспешно повязала фартук и приколола шапочку. Сердце билось все быстрее и быстрее. Вчера на вечеринке Мира была полна жизни. Как ее состояние могло ухудшиться так резко?

Я бросилась в палату. Лоб Миры блестел от пота. Я отерла его холодной салфеткой. Пощупала пульс – медленный. Заглянула в карточку. Ее привезли за два часа до начала моей смены и снова прописали морфин от болей. Осматривал ее не доктор Холбрук, а Амит, он рекомендовал через час сделать еще один укол. Я окликнула Миру, она открыла глаза.

– Я измерю вам температуру. Откройте рот, – стала уговаривать я.

– Сона, картины! – отозвалась она.

Я посмотрела на стену, у которой прежде стояли полотна. Конечно же, сейчас их там не было. Картины увезли вчера, когда Мира выписывалась. Наверное, отправили к ней на квартиру.

– Внизу, – добавила она.

– Внизу?

Мира едва заметно кивнула.

Под нами был только один этаж – тот, где находился хозблок.

– Картины в хозблоке? – переспросила я, все еще сжимая в руке термометр.

Она снова кивнула. Потом сглотнула и прерывисто вскрикнула. У меня от сострадания скрутило живот.

Я положила термометр в карман фартука и взяла шприц. Протерла участок кожи, ввела иглу в вену и вколола ей половину дозы. Вторую нужно было ввести через час. Спустя несколько секунд Мира успокоилась.

У меня сбивалось дыхание. Казалось, сердце вот-вот остановится. Я прошла к раковине и плеснула в лицо холодной водой. Сказала себе: все верно, нужно что-то делать, действовать. Мира так вспотела, что я решила сменить постельное белье. Но сначала нужно было поговорить со старшей сестрой, Амитом или доктором Холбруком, с любым, кого встречу первым. Отчего же ей стало хуже?

Я вышла из палаты. В следующие двадцать минут все и произошло.

Не сближайся с больными слишком сильно. Что ж, мне уже поздно было следовать этому совету. Мира перестала быть для меня просто пациенткой. Я бросилась в кабинет старшей медсестры. Пусто. Доктор Холбрук оперировал. Амит тоже исчез. Куда он запропастился? Я кинулась в кладовую взять чистое белье и полотенца и вернуться к Мире. И подбегая к ее палате, увидела, как из нее вышла Ребекка и заспешила по коридору в противоположном направлении. Я замедлила шаг. Что Ребекка делала в палате Миры? Может, та звала на помощь, а меня не оказалось рядом?

Ворвавшись в комнату, я сразу поняла: что-то не так. Бросилась к кровати со стопкой белья в руках. Лицо Миры посерело, губы сделались фиолетовыми. Дышала она так слабо, что грудная летка едва вздымалась. Кожа стала липкой. Я зазвонила в висевшей над дверью красный колокольчик, поднимая общую тревогу, и стала щупать ей пульс. Слабый. И все же я окликнула ее:

– Мисс Новак?

С ней ведь все было хорошо вчера вечером. Что спровоцировало рецидив? Мы все надеялись, что она полностью поправилась.

Через несколько минут в палату вбежала старшая медсестра, за ней – Амит. Я отошла в сторону, ожидая указаний. Грудь Миры больше не вздымалась.

Амит приложил к ней стетоскоп, заглянул больной в рот, проверил след от укола на внутренней стороне локтя, там, где я ввела ей морфин. Оттянул веки и посмотрел зрачки. Стал делать массаж грудной клетки, снова приложил к груди стетоскоп. Он несколько раз повторил весь цикл, а затем вздохнул и выпрямился. Взглянул на старшую медсестру, та – на него, казалось, они безмолвно переговорили о чем-то. Сестра поцеловала висевший у нее на шее крестик. Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Амит бросил на меня исполненный молчаливого сожаления взгляд.

И только теперь в палату вошел муж Миры. Филип Бартош замер и оглядел помещение: Миру, старшую медсестру, доктора, меня. Вид у него был встревоженный – впервые я видела, чтобы он проявлял хоть какие-то чувства.

– Мистер Бартош, я очень сожалею, – сказал Амит. – Знаю, для вас это такой же шок, как и для нас. Вчера казалось, что она пошла на поправку. – Он шагнул к Мириному мужу и осторожно сжал его плечо. – Я несколько раз пытался связаться с вами перед тем, как ее выписали. Думал, вы уговорите ее не уходить из больницы. По моему мнению, за ней стоило еще понаблюдать, но, как вы знаете, она твердо решила ехать домой. – Помолчав, он вгляделся в лицо Филипа, проверяя, понимает ли его тот. Супруг Миры тупо уставился на ее безжизненное тело. Амит выпустил его плечо. – Мы знали, что морфин ей больше не помогает. Возможно, что-то упустили. Мне очень жаль. Нам будет ее не хватать. Мне будет ее не хватать.

Я заглянула в карточку. Когда Миру снова привезли в больницу, доктор Холбрук удвоил ей дозу морфина. Почему же он не послушал Амита, который предлагал рассмотреть другие варианты лечения?

И без того бледное лицо Филипа побелело еще сильнее.

– Доктор Мишра, если Мира хотела ехать домой, она ехала домой. Ее никто не может… не мог переубедить.

Одним из качеств Миры, которым я больше всего восхищалась, была сильная воля. Однако, возможно, именно она и стала причиной ее смерти? Я закрыла глаза, стараясь сдержать слезы. Мне и раньше доводилось видеть, как пациенты умирали, конечно, меня это расстраивало, но до сих пор еще ни разу не уходил человек, с которым я так сблизилась.

– Поговорим у меня в кабинете.

Амит взял мужа художницы за локоть и повел к выходу. Проходя мимо меня, он помедлил, словно хотел что-то сказать. Я встретилась глазами с мистером Бартошем. Он словно бы умолял меня взглядом о чем-то. Я видела, как ему горько, но не могла подобрать слов, чтобы его утешить. Просто развернулась к кровати. Женщина, лежавшая на ней, уже не была Мирой. Она была лишь похожей. Но не Мирой. То же самое я подумала, когда разглядывала портрет Индиры.

Теперь все должно было измениться. Мы больше не будем говорить о том, что знала Мира и чего не знала я. Я не услышу ее смех. Она не сделает мою жизнь интереснее. Не даст иллюзию, что я могла бы попасть в ее мир. Не слушать мне больше ее рассказов о местах, где она побывала, странах, где жила, необычных людей, которых встречала. Мира стала для меня не просто пациенткой – подругой. И оставляла она не просто больницу, она оставляла меня. Мысленно я разговаривала с ней, как разговаривала вживую всего полчаса назад. Мира, зачем ты ушла? Ты нужна мне. Мне о стольком еще нужно тебя спросить, столько узнать, столько тебе рассказать. Ты оживила мой мир. Заставила меня чувствовать. Чувствовать, что я что-то значу для тебя. И себя. Пожалуйста, не уходи!

Но она не слышала. Она уже ушла.

* * *

Старшая медсестра накрыла Миру простыней и позвала санитаров увезти тело. Простыня вымокла от крови. Я отрешенно сидела на стуле, все еще сжимая в руках стопку чистого белья, и мысленно перебирала все, что сделала до того, как отправилась в кладовую. Я отерла ей лоб холодной салфеткой. Пощупала пульс. Хотела дать воды, но она отказалась. Прежде чем выйти, я убедилась, что в комнате комфортная температура и открыто окно.

Словно в тумане я смотрела на белье, которое сжимала в руках. Потом слегка разжала пальцы. Стала рассматривать свои отполированные до блеска ногти. Фартук – белый, как гималайские облака на картинах Миры. Никаких свидетельств того, что художница умерла. Может, ничего и не произошло? Все это просто страшный сон? Я ущипнула себя за руку. И уставилась на набухающее красное пятнышко на коже. Ущипнула сильнее. Слезы подступили к глазам, на этот раз я не стала их смаргивать, и они покатились по щекам.

Когда Мира рассказывала, я словно переносилась в ее тело и видела мир ее глазами. Шартрез, лазурь, кроваво-красный и бирюзовый – те же цвета, что задавали тон ее картинам. О своем ремесле она рассказывала так, будто красками и кистью управляла за нее какая-то страшная сила, и она совсем не контролировала процесс. Мира спрашивала, понимаю ли я. Я кивала. Потому что в самом деле понимала. Так всегда бывало с людьми, которые мне нравились. Меня тянуло к ним, я наслаждалась их обществом и с удовольствием слушала их рассказы. Ее истории я запомнила в мельчайших подробностях. Она так ярко описывала людей, так здорово изображала надменное лицо матери. Говоря об отце, поглаживала воображаемую бородку, как, по ее словам, в глубокой задумчивости всегда делал он. У Миры здорово получалось пародировать близих, я всегда смеялась.

Передо мной остановилась старшая медсестра. Я подняла глаза. Увидела, что губы ее шевелятся, но не услышала ни слова. Нахмурившись, она взяла меня за руку. Я отшатнулась, она словно оглушила меня, выдернула в реальность. В палате, кроме нас, никого больше не было.

– Сестра Фальстафф, вы же понимаете, что к вам возникнут вопросы?

Я лишь смотрела на нее, разинув рот.

– Кивните, если понимаете.

Я молча кивнула.

– Мы хотим знать все, что предшествовало смерти миссис Новак. Возможно, вам лучше это записать. Минута в минуту.

– Я вышла из палаты на двадцать минут, – беспомощно пробормотала я.

И вместо ответа показала ей постельное белье. Хотелось, чтобы старшая сестра сказала мне, что это неправда. Что мне просто приснился страшный сон, как часто случалось с того вечера, когда папа сел в поезд до Англии, оставив меня на платформе с куклой катхпутли в руках. Сел и ни разу не оглянулся.

Я прижала стопку белья к груди. Мира, зачем ты ушла?

Старшая медсестра осторожно разжала мои руки и забрала его.

– Опыт приходит с годами. Может быть, ты вколола ей двойную дозу морфина? Или не выдержала время между двумя уколами?

Сердце заколотилось в груди. Я встревоженно посмотрела на нее и покачала головой. Резко вытерла глаза ладонями.

– Нет, сестра. Я точно следовала указаниям доктора в карточке. Мисс Новак требовался укол, а время еще не пришло, и я вколола половину дозы.

Сколько бы я ни сдерживала слезы, они по-прежнему капали на фартук. Я выдернула из кармана юбки платок и вытерла глаза.

– Ты семь дней в неделю берешь длинные смены. От этого у кого хочешь помутится в голове. Возможно, ты устала…

– Мэм, не думаю, что дело во мне, вернее, точно знаю, что это не так. – Я постаралась подобрать правильные слова. – Я бы ни за что не причинила вреда мисс Новак. Я не устаю от длинных смен. Мне нравится моя работа. Я люблю заботиться о пациентах.

Я смотрела на сестру сквозь мокрые ресницы, надеясь, что она мне поверит. Поймет, что я плачу не из-за ошибки, а потому, что потеряла подругу.

Старшая сестра покосилась на тумбочку, на стоявший на ней эмалированный лоток со шприцем. И на оставленный кем-то пузырек с морфином.

– Ты забыла склянку в палате? Как ты могла? Разве тебя не учили, что так нельзя делать? – изумленно воскликнула она.

Я в ошеломлении подошла к тумбочке. Уходя из комнаты, я забрала эмалированный лоток с собой. Я вспомнила, что видела, как из палаты выходила Ребекка. Что она здесь делала?

Перед глазами помутилось. Комната накренилась. Ноги задрожали. Я развернулась к старшей медсестре.

– Я не знаю, как это могло произойти. Я не вкалывала ей двойную дозу и ничего здесь не оставляла.

По позвоночнику пробежал холод. А вдруг нет? Как я могла быть так уверена? Вдруг я в спешке забыла вернуть лекарство в аптеку? Я ведь так расстроилась из-за того, что Мире стало хуже. Вдруг я действительно забыла все в палате? Как я могла поступить так беспечно?

Сестра хмурилась. Вид у нее был сердитый, разочарованный и напуганный. Наверное, она боялась, что пострадает из-за моей халатности.

– Белье перестилать не нужно. Полиция захочет осмотреть кровать, шприц и все остальное.

Она оглядела комнату и снова уставилась на меня.

– Сестра, вы же верите мне?

Мне вовсе не понравилось, как отчаянно прозвучал мой вопрос, но уж очень хотелось, чтобы старшая сестра подтвердила, что я не могла ввести пациентке двойную дозу лекарства.

Она отвела глаза.

– Неважно, во что я верю или нет. Решать будет совет директоров.

Она хотела было похлопать меня по плечу, но передумала. Потенциальное обвинение уже встало между нами.

– Иди, тебе пора к другим больным.

Я медленно поднялась со стула, стараясь воспроизвести в памяти каждую деталь вечера. Может, я перепутала дозу, потому что сильно расстроилась? Может, мне только казалось, что я следую протоколу? Я всегда работала добросовестно. Очень ответственно относилась к своим обязанностям. Церковные сестры больницы, либо католички, как старшая сестра, либо индианки, воспитанные в монастырях, сторонились меня – атеистки. Дружила я только с Индирой. Мы были почти как сестры, пока не влез ее муж. Мохан сказал, что она перешла работать в другую больницу. Она бы поняла, каково мне сейчас. Кто же меня поддержит, замолвит за меня словечко?

Жутко было даже подумать о том, что на койку Миры положат другого пациента. Я не верила, что сюда поступит человек хоть вполовину такой интересный, как Мира Новак. Как мне примириться со своей маленькой жизнью, когда никто больше не будет рассказывать про жизнь большую? Самым рисковым моим поступком было решение поцеловать Амита, и я не сомневалась, что это заслуга Миры – это она заставила меня поверить, что я могу сделать что-то неординарное, то, на что раньше всегда считала себя неспособной. «Ты полюбишь, Сона», – как-то раз сказала она.

Червь сомнения не давал мне покоя. Что, если я забыла простерилизовать иглу? Я знала, что Мире совсем плохо, и приберегала морфин до того момента, когда без него станет невыносимо. Может, я забыла вписать укол в карту? Ее уже унесли, так что я никак не могла бы проверить. Но с чего бы мне оставлять пузырек в палате?

Помнится, Холбрук говорил старшей сестре, что Хорас заказывает в аптеку некачественные препараты. Вдруг я вколола Мире поддельный морфин? Возможно, она так резко пошла на поправку, потому что старшая сестра припугнула Хораса после разговора с Холбруком. А если Холбрук был прав насчет аптекаря, но не поделился этим с Амитом, был ли он отчасти виноват в смерти Миры?

Я снова вспомнила о Ребекке. Вдруг это она вколола Мире двойную дозу, пока я была в кладовой? Но зачем? Чтобы навредить мне? Или Мире? Ребекка ведь меня презирала. Считала, что я нарочно ее толкнула, когда мы занимались мистером Хассаном. Жаловалась старшей сестре, что я панибратски веду себя с пациентами. Всегда считала, что начальница любит меня больше, говорила: «Она рассердится на тебя не раньше, чем ты кого-нибудь убьешь». Но неужели она ненавидела меня настолько, чтобы убить пациентку? А что, если она хотела просто навредить Мире, а не убивать ее?

Зачем же я вышла из палаты? Может, останься я, ничего бы не случилось. Надо было приглядывать за Мирой, пока она спала. Но я ведь бросилась на поиски трех человек, которые могли помочь ей лучше, чем я. Я хотела ее спасти. Вот почему меня не было рядом, когда она умирала.

Я отправилась искать Амита. Конечно, надо было заняться другими пациентами, но в голове теперь, после ухода Миры, осталась лишь пустота. Дверь в его кабинет была открыта, но самого его там не оказалось. Расстроившись, я решила переговорить с Ральфом Стоддардом. Его вскоре должны были выписать, и я уже начинала по нему скучать.

– Кто умер? – спросил он, когда я вошла в палату.

Мистер Хассан мирно спал на своей койке. Рядом лежала новая книга – «Анандаматх» Банкима Чандры Чаттерджи.

Слезы подступили к глазам, но я не дала им воли.

– О боже, о боже. Бедная девочка.

Он раскинул руки, чтобы обнять меня. Осмотрелся в поисках носового платка, но я достала свой первой. Вытерла глаза и извинилась.

– Не за что извиняться. Расскажите теперь, что произошло.

– Мира… мисс Новак… она… – Я не смогла договорить.

– Но я видел ее вчера. Тимоти возил меня в кресле, а она как раз сидела в приемном покое, выписывалась. Вид у нее был цветущий. С ней еще отирался такой здоровенный блондин.

– Ее муж, Филип Бартош, – с трудом выговорила я, кивнув, потом откашлялась. – Давайте я измерю вам пульс и температуру?

Я занялась делом, а доктор Стоддард наблюдал за мной.

– Можем сыграть в нарды, если вам это поможет.

Сквозь очки в роговой оправе на меня смотрели слезящиеся голубые глаза человека, повидавшего не одну трагедию. Могла ли я обрушить на него еще и свою?

Я покачала головой. И под его взглядом записала показатели в карту.

– Вас через два дня выписывают. Рады, наверное.

– Да, но, знаете ли, я буду по вам скучать.

– И я по вам, доктор Стоддард. – Я через силу улыбнулась.

Губы едва дрогнули, но на большее меня сейчас не хватало.

Посетив еще двоих пациентов – молодую мать с новорожденным и страдающую геморроем пожилую женщину, которая заняла место мальчика с воспаленными миндалинами, – я снова заглянула в кабинет Амита. Но там по-прежнему было пусто.

* * *

В хозблоке звучала музыка отопительного котла – низкий гул, через равные промежутки времени перемежавшийся резким лязгом. Мохан разбирал недавно привезенные ящики с новым медицинским оборудованием.

Я вежливо кашлянула, чтобы он обратил на меня внимание. Оглянувшись, он выпрямился, вскинул брови и просто сказал:

– Я слышал.

Новости о смерти распространяются по больнице быстро. В отличие от Ребекки, его, похоже, смерть Миры искренне расстроила.

– Как ты?

Я пожала плечами, опасаясь, что, если попробую что-то сказать, сразу разрыдаюсь. У меня и так уже покраснели глаза.

Мохан отер выпачканные краской руки о свою древнюю тряпку. Каким облегчением было знать, что мы с ним снова дружим. Я бы поняла, если бы он стал меня избегать, – куда уж тут дружить, когда я так разочаровала его, отказавшись стать его женой.

– Бхай, мисс Новак отправляла сюда картины?

Он посмотрел в угол поверх моего левого плеча.

– Да, они там. Я все гадал, кто же их заберет.

– Перед смертью… – Я замешкалась, собираясь с силами. – Мира сказала мне, что картины здесь. Наверное, хотела, чтобы я упаковала их и отослала ее мужу.

Мохан отошел к прислоненным к стене холстам. Он подложил под них доску, чтобы полотна не запачкались краской и жиром.

– Может, у тебя есть большие листы упаковочной бумаги? Чтобы я могла их завернуть?

Я знала, что все оборудование и детали приборов привозили в больницу в бумаге, мешковине или ткани. А развозил их по разным отделам Мохан. Должен же он был хранить где-то упаковку. В Индии никогда ничего не выбрасывали. Всему можно было найти новое применение.

Мохан кивнул, прошел к противоположной стене и вытащил с нижних полок стопку сплющенного картона и мешковину. Перенес все на огромный рабочий стол и смахнул с него вещи.

Мы вместе стали по одной поднимать картины с пола и прислонять к сторонам рабочего стола. Я уставилась на «Принятие», разглядывала женщин, молча готовящих невесту к свадебной церемонии. Кем они были? Принес ли брак счастье этой девушке? Может, у нее уже родились дети? Кто облегчает ей ношу после работы, после того, как она приготовит ужин, покормит коз и цыплят, исполнит желания детей и мужа?

Упаковывая «Мужчину в изобилии», наименее насыщенную деталями картину, я все гадала, как Мира выбирала сюжет, что вдохновило ее нарисовать Паоло с тремя яблоками. Жаль, я не спросила, какой смысл она в них вкладывала.

Взявшись за «Принятие», Мохан окликнул меня:

– Сона?

Я подняла глаза. Он развернул картину задником ко мне. За уголком белел сложенный в несколько раз листок бумаги размером со спичечный коробок.

– Вытащить? – спросил Мохан.

Я не знала, как поступить. Кому предназначалась записка? Мне, Филипу или сотруднику художественной галереи? Резко втянув воздух, я вытащила ее из-за рамы. Сама не знаю почему, но, когда я разворачивала записку, руки у меня дрожали. Листок вырвали из альбома. Косой почерк был знаком мне по названиям эскизов, писала Мира явно в спешке.

«Дорогая Сона!

Знаю, ты не бросишь мои картины. Так же как Джо, Петра и По.

Твоя М».

Я отдала записку Мохану. Он прочел и вскинул брови.

– Думаешь… Похоже, она хотела отдать их тебе. – Он вернул мне записку и окинул полотна взглядом. – А что это за люди, о которых она пишет?

– Старые друзья, – ответила я не сразу.

И снова осмотрела картины. Мне? Но они ведь такие ценные! Мне вспомнились последние слова Миры. «Картины. Внизу». Почему она решила отдать их мне? А не мужу? Я перечитала записку. «Так же как Джо, Петра и По». Может, она имела в виду, что я им должна передать полотна? Но кому какое? И отослать мне картины почтой или доставить лично? А что, если под каждой рамой есть своя записка? Я развернула картины задниками к себе и стала шарить за рамами в поисках еще одного послания. Но ничего не нашла. Кроме… На обратной стороне «Мужчины в изобилии» краской было выведено «По». «Обеты», картина, на которой группа монахов слушала учителя, оказалась помечена буквой «Ж». На «Ожидании» же стояло «П». А на последней картине – «Принятии» – «С».

Я отшатнулась от рабочего стола, словно обожглась о полотна. Теперь ясно, каждая картина предназначалась определенному человеку. Жозефине, Паоло и Петре. Но Мира ни разу не упоминала человека, чье имя начиналось бы на букву С. Значит, это Сона? Эта картина для меня? Я, однако, понимала, что одно дело – завоевать дружбу Миры и совсем другое – принять такой щедрый подарок. Покосилась на наблюдавшего за мной Мохана. Может, она отдает ее мне в благодарность за то, что я развезу другие картины хозяевам? Но как? По рассказам Миры я знала лишь, в каких они жили городах. Как мне их найти без помощи Филипа? Я вспомнила, как они с Мирой переругивались под задней террасой особняка Сингхов. Она сказала Филипу, что не хочет продавать эти четыре картины. Наверное, уже решила раздать их друзьям.

Я познакомилась с Мирой Новак всего шесть дней назад. Почему же она доверила мне такое важное, такое личное дело?

– Сона, как же ты понесешь их домой? – спросил Мохан.

Мы не сказали друг другу ни слова, но, видимо, пришли к одному и тому же умозаключению.

– Оу. – Об этом я не подумала.

Картины были размером два на три фута. Определенно, слишком большие, чтобы везти их на велосипеде.

– Есть идея!

Мохан стал вытаскивать холсты из деревянных рам. Лишившись опоры, полотна стали казаться такими уязвимыми… Мохан сложил их стопкой, аккуратно перемежив коричневой бумагой. Потом скатал стопку в тугую трубку. И перевязал веревкой, чтобы холсты не раскрылись.

– Привяжу к раме твоего велосипеда. Люди, бывает, и стремянки на них перевозят, и семьи из пяти человек. Уж с четырьмя картинами ты как-нибудь справишься.

Я улыбнулась. И понадеялась, что женщина, на которой Мохан в итоге женится, оценит его доброту.

– Спасибо, бхай!

Он покачал головой. А когда я направилась к дверям, сказал просто:

– Сона, Бхагван не оставит ее.

И я снова едва не расплакалась – из-за Миры, из-за всего, что потеряли я, ее друзья и вся Индия. По дороге в палату я думала о ее прекрасных картинах. Смерть положила конец блестящему будущему, которое лежало перед Мирой. Индия гордилась ее талантом. «Одна из нас все же добилась успеха, несмотря на всех, кто дискредитировал каждую нашу попытку построить лучшую Индию для индийцев». Я вдруг поняла, что лицемерю. Я ведь сейчас говорила от имени своей индийской половины и ругала половину английскую. Хорошо быть полукровкой – можно обвинять ту или другую сторону в зависимости от настроения. Я так глубоко задумалась, что чуть не налетела на идущую навстречу старшую медсестру.

– Прошу прощения, мэм.

Они окинула меня взглядом, потом покосилась на висевшие на груди часы.

– Сестра Фальстафф, я думаю, вы сейчас не в лучшей форме. Из-за смерти мисс Новак вы не в состоянии эффективно выполнять свои обязанности. Идите домой. Я попрошу других сестер подменить вас до конца смены. Завтра, когда придете на работу, загляните ко мне.

Она произнесла все это так, словно не услугу мне оказала из милосердия, а сделала выговор. И наверное, влетело мне за дело.

– Да, сестра, – ответила я.

Мне не терпелось обсудить с Амитом уход Миры и то, как сильно я буду по ней скучать. Но тут на частной машине скорой помощи привезли двух пострадавших в аварии. Молодой англичанин на скутере сбил индианку, выскочившую из переулка с сумками в руках. Оба были без сознания. Доктор Холбрук и Амит вызвали помощь из больницы «Джей-Джей» и сейчас пытались остановить кровотечение и обработать раны у мужчины на бедре и у женщины на животе. Ясно было, что операция продлится несколько часов.

* * *

В тот вечер я ушла из больницы в восемь. Педали крутила медленно – не хотелось возвращаться домой и все рассказывать маме. Проехала мимо здания Бомбейского высокого суда, возле которого сейчас шел митинг против тяжелых условий труда для работников текстильной промышленности. Какой-то мужчина кричал в мегафон:

– Мы работаем по четырнадцать часов в день и все равно не можем прокормить свои семьи! Мужчины теряют руки, кисти, пальцы из-за устаревших станков, которые чертовы британцы отказываются ремонтировать. Мы задыхаемся! В цехах нет окон, не поступает свежий воздух…

Его заглушил рев толпы:

– Уважайте наши права!

Я проехала мимо парси в костюме с зажатым под мышкой портфелем. Мимо трех мусульман, болтающих у мечети. Остановилась поглазеть на мужчину, который учил ворону доставать у него из кармана биди. Наверняка хотел этим фокусом заработать им обоим на пропитание. Проскочила мимо продавца мороженого с тележкой (к вечеру стало прохладнее, но днем, в жару, мало кто мог отказаться от кульфи). Рядом с ним на расстеленном ковре сидел мужчины и вырезал из слоновой кости компанию слоников.

Вскоре я перестала отвлекаться на митингующих и уличных торговцев. И вдруг осознала, что еду не домой, а в противоположном направлении – в сторону Марин-драйв, где жила Мира. Вдоль залива и пляжа тянулась набережная. Я остановилась у одного из зданий и посмотрела вверх, туда, где располагалась квартира, в которой я вчера вечером помогала Мире выбрать платье для торжества у Сингхов. Казалось, это было давным-давно. В окнах мелькнул свет. Наверное, это Филип Бартош скорбел у себя дома. Он так странно посмотрел на меня, когда Амит выводил его из палаты Миры.

Я развернула велосипед и покатила на запад, к вокзалу Виктория – жуткой готической громадине, построенной по британскому проекту. Я была так подавлена, что отчего-то начала оплакивать тысячи индийцев, надрывавших спины на строительстве этой махины, чтобы вечером вернуться домой с парой жалких грошей, на которые и семью не прокормишь.

Через три часа, после безуспешных попыток укатить подальше от чувства стыда, отчаяния и несправедливости, я, задыхаясь и обливаясь потом, подъехала к нашему с мамой дому. Было одиннадцать вечера, а вернуться с работы я должна была только после четырех утра. Поднимаясь по лестнице, я с ужасом думала, как расскажу маме о смерти Миры и о том, что все стали именно у меня требовать ответа на вопрос, почему это произошло.

Едва взглянув на меня, мама развернулась, направилась к примусу, наложила в тарелку дала и роти макки ки – мои самые любимые блюда. Потом, словно больную, подвела меня к столу и усадила. Пододвинула поближе стул, опустилась рядом и сказала:

– Рассказывай!

* * *

Так же она поступала, когда девочки в школе дразнились, что отец не так уж сильно меня любил, раз уехал. Или когда старшая медсестра больницы в Калькутте сказала, что от меня одни проблемы. Я ни слова не успевала проронить, а мама уже понимала, что что-то меня расстроило.

Горло сжало до боли. Я рассказала маме, что Мира скоропостижно умерла. Передала слова настоятельницы и свои сомнения. Что, если я перепутала дозу? Или забыла в палате пузырек с морфином? Как я могла так поступить?

Мама слушала, нахмурившись, и чем дольше я рассказывала, тем глубже становились морщины у нее на лбу. Потом она накрыла мою руку своей.

– Мне жаль, что твоя подруга умерла.

– Ой, мам! – Я обняла ее.

Она знала, как сильно я буду скучать по Мире. В последние шесть дней я только о ней и говорила. От одного слова «подруга» что-то вырвалось у меня из груди, что-то, что я надеялась там схоронить. Мира в самом деле стала моей подругой. Показала мне ту свою сторону, о которой знали лишь немногие. До больницы она писала, участвовала в выставках и варилась в своих собственных мыслях. А прикованная к постели, вынуждена была успокоиться, переосмыслить свою жизнь и поделиться с кем-то воспоминаниями, сомнениями и сожалениями. Я оказалась рядом и охотно выслушивала ее. Шесть дней оказались словно резиновыми, растянулись в целую жизнь. Казалось, мы знали друг друга много лет.

Мама обняла меня и стала укачивать, как в детстве, когда я разбивала коленку, когда у меня выпадал зубик или ломалась кукла. Я принимала ее утешения, пока не выплеснула все свое горе – по крайней мере, на время. Я знала, что боль накатывает волнами, так было у родственников пациентов, которых нам не удавалось вылечить. Наверное, и муж Миры чувствовал то же самое.

Наконец, мама разжала руки. Покопалась в лоскутках ткани на столе и одним из них вытерла мне щеки. Затем отломила кусочек кукурузного роти, макнула в дал и сунула мне в рот.

– Поешь!

Я с усилием проглотила. Всегда была послушной дочерью. После ухода отца я поняла: маме нужно, чтобы я выполняла все ее просьбы и не создавала лишних проблем. У нее не было денег, чтобы отправить меня в монастырскую школу, как в свое время сделали ее родители, индийцы из среднего класса. Я училась в бесплатной государственной школе. Дома мама учила меня английскому, заставляла читать вслух учебники кройки и шитья и поправляла произношение, чтобы я говорила как англичанка, а не как индианка. Слова «прорезные карманы», «брюки-палаццо» и «наметка» я выучила раньше, чем поняла, что они означают. И вот благодаря урокам матери я выиграла стипендию в частной монастырской школе. Когда мама решила, что мне нужно записаться на курсы медсестер, я тоже послушалась.

Хоть у меня и не было аппетита, кукурузный роти мне понравился. Мамина стряпня всегда отражала ее настроение. Когда она была счастлива, карри у нее получался просто пальчики оближешь. Когда же мама расстраивалась, злилась или ругалась с клиентами, у нее все подгорало, выходило пересоленным или переперченным. Я уже знала, что завтрашний ужин в рот взять не смогу.

Мама снова поднесла к моим губам кусочек роти.

– Она сказала, ты переутомилась. Это правда?

И мне послышался страх в ее голосе.

Я отмахнулась от ее руки.

– Ты тоже против меня? Думаешь, это я виновата?

– Вовсе нет. – Она свободной рукой взялась за мой подбородок. – Я всегда на твоей стороне. Вопрос в том, что ты теперь будешь делать. Лет десять назад я бы не сомневалась, что тебя не тронут. Ты ведь наполовину англичанка. Но теперь… очень многие выступают за то, чтобы британцы ушли отсюда. Люди боятся, многие и в самом деле уезжают. – Она потерла рукой исцарапанную столешницу. – Сейчас англичанам не так уж легко плохо обращаться с индийцами или воротить нос от людей, которыми они правили двести лет. Евразийцы напоминают индийцами о не самых счастливых временах, когда им приходилось жить под контролем Британии. Иногда я жалею, что воспитала тебя практически англичанкой. Одевала в платья, а не в сари. Заставляла говорить по-английски, а не на хинди. Всегда думала, что преимущества перевесят минусы. Когда я родилась, так и было, но теперь все изменилось.

Мама глянула на меня, проверяя, осознаю ли я опасность. Я все понимала. Здесь, в Бомбее, мы видели лишь митинги, но говорили, что в других районах Индии вспыхивали настоящие восстания, которые колонисты жестоко подавляли. Вещи, которые я заказывала в больницу, доставляли все медленнее. Индийские медсестры, которым платили меньше, чем мне, смотрели на меня враждебно, ведь больше денег я получала из-за английской крови и из-за того, что спокойно могла прикасаться к незнакомцам, что индианкам было запрещено. В соседнем Грант Колледже теперь старались брать на работу больше медсестер-индианок, но процесс шел очень медленно. Пациенты «Вадиа» порой намекали, что скоро я уеду из их страны. По дороге домой я слышала, как за спиной меня обзывали полукровкой. И мне хотелось возразить, что это и моя страна. Что родителей не выбирают. Что Индия мой дом. Что я здесь родилась. И не собираюсь никуда уезжать.

Может, настоятельница обвинила меня в том, что я перепутала дозу, чтобы уволить, потому что остальным сотрудникам неловко работать с полукровкой? Сама она была англичанкой и на пенсии собиралась уехать в Корнуолл, где родилась и выросла. Амит был чистокровным индийцем и связывал свое будущее с Индией, надеясь, что та получит независимость и вернется под власть коренного населения. Я же была наполовину индианкой, наполовину англичанкой. И ни ту, ни другую страну не могла считать своим домом.

– Мам, я не знаю, как убедить всех, что невиновна. Все указывает на передозировку, а сделать Мире укол могла только я. Я перебрала в памяти каждую минуту своей смены. И не понимаю, как могла неверно рассчитать дозу.

Еще я рассказала, что видела, как из палаты выходила Ребекка, и подслушала разговор настоятельницы и доктора Холбрука. Может, мне попался некачественный морфин? Мама внимательно меня выслушала.

Потом постучала по тарелке.

– Ешь! – И указала на свернутые картины, которые я привезла. – А это что?

Я так погрязла в своем горе, что просто бросила их на край стола.

– Разверни, пожалуйста. – Я устало глянула на них. – Мне нужно кое-что тебе показать.

Мама убрала со стола все, кроме моей тарелки. Ножницами разрезала веревку и развернула полотна. Верхним оказалось «Принятие».

Я вытащила из рюкзака записку Миры и протянула ей.

Она растерянно пробежала глазами строки. Потом взяла верхнюю картину и развернула на вытянутых руках. По очереди рассмотрела остальные. Я внимательно наблюдала за ней.

– Это Мира тебе оставила?

– Да.

– А что за люди, о которых она пишет? Джо, Петра и По? Это те, о которых Мира тебе рассказывала?

Я кивнула.

– Петра – ее подруга юности из Праги, они вместе учились в школе, пока Мира не переехала в Италию. По – Паоло – учил ее рисовать во Флоренции. Они были вместе до и после того, как она вышла за Филипа. Джо – это Жозефина из Парижа. Ее художественный агент. Они с Мирой поссорились.

Мама вскинула бровь, но ничего не сказала. К ее чести, она не отпустила ни одного осуждающего комментария об образе жизни Миры.

– Тут что-то написано на обороте, – заметила мама, перевернув картины.

– Думаю, это указание, кому какое полотно отдать.

– То есть та, где стоит буква «С», твоя? – Мама кивнула на надпись.

– Мира написала мне записку и заткнула ее за раму этой картины, так что, думаю, да.

Мама снова взяла «Принятие» и стала внимательно рассматривать его.

– Как считаешь, будут ли и тебе когда-нибудь расписывать руки хной перед свадьбой?

Я вспыхнула.

– Мам, я правда не знаю, о чем думала Мира, когда писала эту записку.

– И ты уверена, что она не хотела оставлять полотна своему мужу?

– Там так написано.

– Странно, правда? – Мама вскинула бровь.

Я рассказала ей, что слышала, как Мира с Филипом ссорились на вечеринке у Сингхов.

– Сона, если она написала записку перед смертью… Получается, она знала, что умирает?

Я прикусила губу. Мне тоже приходила в голову эта мысль. Но откуда Мире было знать, что она снова попадет в больницу и тем более что умрет? Или – об этом мне и думать не хотелось – Мира сама сделала себе еще один укол? Но зачем? Потому что совсем измучилась от боли? Зачем бы еще ей лишать себя жизни? Она скучала по Джо, Петре и По и переживала, что плохо с ними поступала. Может, это расстраивало ее сильнее, чем она показывала?

Мама стала скатывать картины в рулон.

– Доктор Мишра может что-то об этом знать?

Я нахмурилась. Возможно, Мира рассказала Амиту что-то такое, чего не говорила мне?

– Могу спросить.

Мама сморщила лоб. И стала тереть ладонью грудь.

– Ты принимала лекарства?

– Хан, – рассеянно бросила она.

Я стала перевязывать рулон веревкой, поглядывая на взволнованную маму. Когда я закончила, она попросила меня присесть. Сама села напротив и взяла мою руку в свои. Нежно погладила костяшки.

– Сона, возможно, тебе не понравится то, что я скажу, – сбивчиво начала она. – Но в смерти Миры обвинят тебя. Не доктора Мишру. Не старшую сестру. Не доктора Холбрука. Им нужно назначить кого-то ответственным за смерть мисс Новак. Боюсь, завтра ты уже не будешь работать медсестрой в больнице «Вадиа».

Образ мамы стал расплываться перед глазами, будто я смотрела на нее из-под воды. Я подозревала, что меня накажут, урежут зарплату, но никак не могла подумать, что я лишусь должности. У меня ушло много времени на то, чтобы найти эту работу, столько же уйдет на поиск новой? И что сказать старшей медсестре другой больницы, если она спросит, почему я ушла из «Вадиа»? Она ведь напишет моей нынешней начальнице и спросит, что случилось. Неужели нам снова придется переезжать в другой город? Ни я, ни мама не вынесем еще одного переезда. Выходит, смерть Миры меня уничтожит? Волоски на руках встали дыбом. А если окажется, что это кто-то другой стал причиной ее гибели? Они накажут его или все равно меня?

Мама все еще что-то говорила. Я усилием воли заставила себя ее слушать.

– Ты должна очистить свое имя, бети. Ради себя самой. Чтобы это обвинение не висело у тебя над головой. И единственный способ это сделать – отправиться в путь. Может быть, один из этих трех человек или все они вместе смогут тебе помочь. – Мама кивнула на Мирину записку. – Может быть, они знают что-то такое, чего не знаешь ты. Или ничего не знают. – Она указала подбородком на картины. – Мира в записке ясно дала понять, что просит тебя доставить эти работы ее друзьям. Она могла бы послать их сама по почте. Но не сделала этого. Она хотела, чтобы их отвезла ты. Почему? Должна быть какая-то причина. – Мама медленно выдохнула. – И с помощью отцовских денег ты ее выяснишь.

Я не могла поверить, что мама предлагает такое.

– Но, мам, деньги понадобятся нам на квартиру, еду и лекарства. Мы будем жить на них, пока я не найду другую работу.

Она покачала головой.

– Нет, бети. Для начала тебе нужно восстановить свою репутацию, чтобы ты и дальше могла работать медсестрой. Я прошу тебя сделать это. Ты должна уехать.

Я взглянула на маму, которая так редко о чем-то меня просила, а сама столько всего делала для меня без единой просьбы. Обдирала кожицу с виноградин, потому что знала, что я люблю только сладкую мякоть. Массировала мне ступни после долгой смены в больнице, но никогда не позволяла мне делать то же для нее. Шила, стирала и гладила мою форму, ссыпала в карманы лепестки роз, чтобы от одежды приятно пахло. А себе покупала обновки очень редко. Вечно ходила с обтрепанным вырезом и рукавами. Маме нужны были новые очки, но она не хотела тратить на них деньги, а сама все ниже и ниже склонялась к шитью, чтобы разглядеть, ровные ли получаются строчки.

– Мам, я не могу оставить тебя одну в Бомбее. Кто о тебе позаботится?

Внутри зашевелилось чувство, похожее на страх. То же я испытывала, когда уехал отец. Боялась того, что теперь о нас некому будет позаботиться.

Мама сжала мои руки.

– Сона, обо мне не нужно заботиться. Это я заботилась о тебе с тех пор, как ты родилась. Со мной все будет в порядке. Ты должна научиться заботиться о себе. Очень уж ты у меня чувствительная и осторожная.

Мамины слова застали меня врасплох. Я-то всегда считала себя сильной, выносливой, способной со всем справиться.

– Это я осторожная?

– Все эти годы я защищала тебя от обидчиков. От продавца, который подсунул тебе битые фрукты. От водителя, который не хотел пускать тебя в автобус. Ходила на рынок и ругалась с продавцом. Отчитывала водителя автобуса. От меня доставалось всем, кто тебя обижал. А надо было учить тебя самой себя защищать. Я заставила тебя пойти в медучилище, чтобы ты могла заработать себе на хлеб, если меня не будет рядом. Воспитала тебя англичанкой, думая, что так будет безопаснее. Я так старалась от всего тебя оградить, что теперь ты боишься рисковать. Только представь, какой станет твоя жизнь, если ты преодолеешь этот страх.

– Ты рискнула, когда сошлась с отцом, и смотри, чем все кончилось, – выпалила я, не подумав.

Сердце колотилось о ребра. Я никогда раньше не говорила так с мамой.

Она выпустила мои руки. Что это мелькнуло в ее глазах? Неужели жалость?

– Ох, Сона, разве ты не понимаешь, что я была с ним очень счастлива? Я никогда бы не отказалась от того времени, которое мы провели вместе. Мне очень горько, что он солгал. И что уехал. Но я не жалею о том, что мы с ним встретились. И он оставил меня не одну. Неужели было бы лучше, если бы я не пошла на риск? Это твоя жизнь. И ты должна жить ее так, как хочешь. Ездить, куда захочешь. Видеть такое, чего ты даже представить себе не могла. И с деньгами твоего отца это возможно.

Я уставилась на маму. Получается, она считала, что я живу в страхе? Слишком боюсь выйти за рамки, даже чтобы постоять за себя? Я вспомнила себя в тринадцать. Мы с мамой стояли в кабинете пожилой директрисы, и она доказывала, что меня несправедливо лишили первого места, которое досталось дочери учительницы, написавшей тест хуже меня. Мама говорила мягко, но твердо. Не жаловалась. А объясняла. И на следующий день учительница отдала первое место мне. Я так и знала, что мама победит. Она всегда побеждала. Почему до сих пор я не замечала, как часто она проявляет силу там, где у меня это не получается? Какой отважной надо быть, чтобы пережить предательство отца! Какой смелой, чтобы вырастить меня без денег и помощи родни!

Я вспомнила, как старшая медсестра отчитывала меня в своем кабинете. Мне не хотелось, чтобы у Ребекки были неприятности из-за того случая во время сердечного приступа мистера Хассана. А надо было поступить так, как сделала бы мама. Та без всяких промедлений негромко объяснила бы, что пациент мог умереть. А когда сестра критиковала меня за слишком тесное общение с пациентами? Почему я не объяснила, что эмоциональный комфорт больных тоже входит в мои обязанности? Я ведь старалась, чтобы они забыли о своих тревогах и занялись тем, что приносит им удовольствие. Вот что надо было сказать. А я промолчала. Потому что слишком осторожная.

Раздался стук в дверь, и мы с мамой замерли. К нам редко приходили гости. К клиентам мама ездила сама с маленьким швейным набором, мелком и сантиметром. Она изо всех сил старалась освежить нашу тесную квартирку, каждый год шила новые шторы, вязала скатерть и стегала раджай, и все же клиентам не стоило показывать наше убогое жилище. Среди них попадались обеспеченные индийцы, лояльные к британцам до тех пор, пока это было им выгодно. Были и британцы с весьма средними доходами в Англии, которые здесь жили как члены королевской семьи. Встречались и другие европейцы, оказавшиеся слишком недалекими, чтобы управлять отцовским поместьем на родине, или совершившие что-то такое, за что родня вычеркнула их из памяти и прогнала с глаз долой.

Я встала открыть дверь. На пороге стояла хозяйка квартиры, мать шумного выводка детей, занимавшая в доме первый этаж. Я уже не впервые заметила, что ей стоило бы расставить блузку. Над поясом юбки нависли жировые складки.

– К вам посетитель. Мужчина, – объявила она. И осталась в дверях, подозрительно на меня поглядывая. Потуже стянула паллу на пухлых плечах. – Вы же в курсе, я не люблю, чтобы гости приходили так поздно.

Я глянула на часы. Почти полночь. Не считая Амита, который вчера заехал за мной, чтобы отвезти на вечеринку, к нам с мамой никогда никто не заходил.

– Что ж, раз у нас посетитель, пойду его встречу.

Я обогнула ее массивную фигуру и поспешила вниз по лестнице, она же медленно побрела за мной.

У калитки стоял Амит Мишра. Сердце забилось быстрее. В свете тусклой лампочки он казался лет на десять старше. А может, всему виной была усталость оттого, что он так долго проторчал в операционной с пострадавшими в аварии? Или так расстроился из-за того, что Мира умерла во время его дежурства?

– Я сейчас выйду к вам. – Я открыла калитку, выскользнула в переулок и повела Амита по узкой тропинке прочь от дома.

Мы двинулись в сторону главной улицы.

– Как вы? – спросил он.

– Я… Все так… – Я не смогла закончить фразу. Выудила из кармана платок и вытерла нос. – Не могу себе представить, что приду завтра в больницу и не увижу ее, понимаете?

Он протянул руку, наверное, чтобы обнять меня в утешение, но потом опустил ее и сунул в карман брюк. Печально свесил голову. Он и сам успел сдружиться с Мирой. Я догадалась, что на работе он сдерживался, не давая воли горю. Несколько минут мы шли молча.

– Понимаю, как вас потрясла смерть Миры, – начал Амит. – Не знаю, поможет вам это или нет, но такое может произойти с любым пациентом. Мы каждый день видим страдания. Она говорила, что благодаря вам ей легче было их переносить. Вы столько для нее сделали, больше, чем она могла ожидать. И я верю, что она вас любила. Как-то мы обсуждали… даже не помню… на каких оперных постановках побывали в Лондоне, как в Вене блестит на закате река, как великолепно звучит а капелла в пражском соборе, и Мира обмолвилась, как бы ей хотелось показать вам все это. Она считала, что вам страстно хочется посмотреть мир, но вы вынуждены сдерживать это желание.

О, Мира, почему ты считала меня способной на большее, чем я сама себя считаю? Я же сотню раз говорила, что мы живем в разных мирах.

Амит вытащил руки из карманов и остановился. Я повернулась к нему.

– Я… разговаривал с доктором Холбруком и старшей сестрой. А еще с руководством больницы. Мы обсуждали, отчего Мира могла внезапно умереть. Холбрук продолжает настаивать, что у нее был обычный гастрит… и вечеринка у Сингхов подорвала ее силы. – Мишра помедлил. – Но все… обеспокоены тем, что кто-то оставил в палате шприц и пузырек с морфином. Я упомянул о том, как вы преданы работе и своим пациентам, сослался ваш безупречный послужной список. Убеждал, что вы не можете иметь к этому никакого отношения. Однако больница будет рассматривать все варианты.

Мимо сетчатого забора пронесся поезд. Чух-чух-чух-чух… Амит замолчал. И мы снова зашагали вперед.

– Сона, если вам от этого станет легче, я сам все время гадаю, не я ли допустил ошибку. Может, она не сказала нам чего-то о своем состоянии здоровья? Больное сердце, перенесенные в детстве болезни – что угодно, что могло привести к такому внезапному концу. Если бы только я убедил доктора Холбрука провести операцию. Я все думаю, почему… Как?..

И я поняла, что он изводит себя теми же мыслями, что и я. Мог ли он предотвратить трагедию?

Сейчас был бы идеальный момент, чтобы рассказать ему о разговоре Холбрука и старшей медсестры. Пусть знает, что хирург не обращал внимания на страдания Миры, потому что не считал ее стоящим человеком. Не англичанка. Недостаточно целомудренна. Да и картины пишет так себе. Я могла бы рассказать, что он подозревает, будто Хорус покупает в аптеку поддельные лекарства. Но ведь доказательств у меня не было. Допустим, я поделюсь с Амитом. Чем мне это поможет? Ему станет только хуже, он решит, что недостаточно боролся за жизнь художницы. К тому же Миру все равно было уже не вернуть.

Амит резко остановился, нахмурился и обернулся ко мне. Взял за руку. Я посмотрела на то место, где кожи коснулись его пальцы.

– Сона, к сожалению, завтра меня в больнице не будет. Заболела моя тетка из Шимлы. Я сейчас еду на поезде в Дели, а оттуда – дальше, к ней.

Я чуть не задохнулась. Хотелось крикнуть: не бросай меня со всем этим! Я скрестила руки на груди, словно желая защититься. Может, мама была права? Завтра на работе никто не встанет на мою защиту и всю ответственность за смерть Миры свалят на меня. Я умоляюще посмотрела на Амита.

– Я столько раз думала об этом. Не могу понять, где я ошиблась. Я не вкалывала ей смертельную дозу и не могу предположить, кто это сделал.

Амит шагнул ближе и положил руки мне на плечи.

– Я вам верю.

Я вглядывалась в его лицо в надежде увидеть подтверждение того, что это правда. Мне важно было его мнение и как друга Миры, и как близкого мне человека.

Амит уронил руки.

– Если что-то случится… Если больница… Я хочу сказать, что… – Он пригладил рукой волосы. – Я говорил с Ральфом Стоддардом. Он, наверное, сказал вам, что собирается в Стамбул. И ему в поездке понадобится медсестра. Конечно же, все расходы он берет на себя и будет платить зарплату. – Амит коротко улыбнулся. – Компания милого старого чудака… Если вы готовы рассмотреть этот вариант…

Мне стало дурно. Как мне оставить маму в городе, куда мы только что переехали? Стамбул так далеко от дома. Мира бы точно ухватилась за такую возможность, не имея представления, куда это приведет. Но восторга от новых впечатлений ей бы хватило.

– Подумайте об этом, – добавил Амит.

Я рассеянно кивнула и посмотрела на утрамбованную землю у нас под ногами. Мы стояли молча и слушали, как свистит очередной проносящийся мимо поезд.

– Когда вы вернетесь?

– Не знаю. Посмотрю, в каком состоянии тетя. Конечно, я надеюсь на лучшее. Могу дней пять там пробыть, а могу и три недели. Если вы не примете предложение доктора Стоддарда, я помогу вам найти новое место в Бомбее, что для меня… было бы предпочтительнее.

Заглянув в его глаза, я заметила грусть. Мы могли бы утешить друг друга, но приличия такого не позволяли. И мне оставалось лишь кивнуть. Домой я шла, зная, что доктор Мишра будет смотреть мне вслед, пока не убедится, что я благополучно добралась до квартиры.

А когда поднималась по лестнице, поняла: пускай мама и так догадывается, что я потеряю работу, я не хочу сейчас ни о чем ей говорить. Лучше совру. Скажу, доктор Мишра приходил заверить меня, что о моем увольнении и речи нет. Пускай спокойно проспит еще одну ночь перед моим неминуемым падением.