Я надеялась, что после разговора с доктором Мишрой доктор Холбрук изменит схему лечения Миры, но вчера в конце моей смены назначения у нее в карте были все те же. Синяки у Миры под глазами стали еще темнее, чем раньше. Лицо побледнело. Волосы слиплись. Изо рта шел кислый запах. Почему никто не присматривал за ней? Куда подевался ее муж? Почему он, в отличие от доктора Мишры, не требовал, чтобы врач изменил ей лечение? Филип Бартош вообще хоть раз приходил проведать жену? Вчера, когда он принес картины, я увидела его впервые.
А сегодня, переодеваясь в форму, решила: если муж Мире не помогает, этим займусь я.
Я вкатила в палату Миры кресло. Принесла два эмалированных поддона с теплой водой, пузырек сандалового шампуня, полотенца и кружку.
Но Мира оказалась занята. Она рисовала, а позировала ей Индира. Увидев меня, подруга вспыхнула и потянулась к своей сестринской шапочке.
– Нет-нет, я не закончила, – вскрикнула Мира.
– Мэм, Сона пришла, – возразила Индира. – Значит, у меня тоже смена начинается. Мне пора. – Она приколола шапочку к волосам.
Мира беспомощно посмотрела на меня.
– Я попросила Индиру сегодня прийти пораньше и попозировать мне. У нее такой сильный характер. Такой глубокий. Взгляни! – Она показала мне набросок.
Мы с Индирой подошли ближе. Рисовала Мира углем. На наброске сразу бросалось в глаза, что Индира несчастна, но всеми силами пытается это скрыть. Настороженный взгляд полуопущен. Губы сжаты в прямую линию, уголки не ползут ни вверх, ни вниз. В этом рисунке трудно было узнать настоящую Индиру. Мира сгладила ее черты, на ее месте могла быть любая женщина. Получился вроде бы портрет, а вроде бы и нет.
С любопытством глянув на рисунок, Индира заметила:
– Я правда так выгляжу? – В ее глазах заблестели слезы. – Эта женщина такая беспомощная. Такая грустная. – Обернувшись ко мне, она еще раз спросила: – Я правда такая?
Я обхватила ее рукой за плечи.
– Ты это ты. Никакой другой тебя быть не может.
Индира направилась к двери.
– У меня с собой сегодня манговый ласси в термосе, угощайся, – добавила я.
Она же покачала головой и вышла. Обернувшись, я обнаружила, что Мира молча наблюдает за нами.
Открыв окно, я впустила в палату ночной воздух. И улыбнулась ей.
– Давайте-ка сегодня вымоем нам волосы.
– Кому это «нам»? – рассмеялась она. – Это ты вымоешь волосы мне.
Смутившись, что заговорила с ней так же, как с мальчиком, которому должны были завтра вырезать гланды, я извинилась и шутливо махнула рукой.
– Не переживай, Сона! Я всегда рада тебя видеть. – Мира пошевелила пальцами перед лицом. – Расскажи, от чего ты защищаешь свою подругу!
– Кого? Индиру?
Она кивнула.
Можно было догадаться, что она заметит. Поговорить Мира любила, но еще охотнее слушала. И слышала даже то, чего не произнесли вслух. Чувствовала то, что не облекли в слова. В частности, поэтому она мне и нравилась.
– У нее дома неладно, – ответила я и стала откручивать крышечку с пузырька шампуня.
Мира вскинула брови.
– Среди женщин, которых я рисовала, многие получали дома тумаки. Я хотела помочь, но это было не в моих силах. Они не желали, чтобы я вмешивалась. Говорили, я только больше проблем им принесу. Сначала я не понимала, но потом догадалась, что больше пользы будет, если я запечатлею их страдания в своих картинах и весь мир их увидит. Меня тогда так захватила работа, что я просто перестала существовать. Мои персонажи оживали под моей кистью. Сона… – Она подождала, пока я подниму на нее взгляд. – Пускай Индира живет как может.
Мне отчасти удивительно было слушать, как она говорит то же, что моя мама и сама Индира. И в то же время я ощетинилась, услышав совет, который мне не понравился.
Мира отложила карандаши и блокнот.
– Я рада, что ты пришла. Как раз хотела кое о чем тебя спросить.
Какую еще личную границу она собралась нарушить на этот раз? Мне стало одновременно и неуютно, и любопытно.
– Ладно. Но для начала как думаете, вам под силу будет усидеть на кресле?
Мира сдвинула брови, потом помотала головой. Тогда я помогла ей сесть в постели. Она вскрикнула. Я глянула на простыню: проверить, нет ли крови, и заметила несколько небольших пятнышек. Решила, что помою Мире голову, а потом сменю белье. Судя по записям в карте, медсестра, что дежурила до меня, недавно давала ей морфин. И я понадеялась, что Мире скоро полегчает. Забрав подушки, я подоткнула под спину Мире стопку полотенец, чтобы впитывали воду. Одно накинула ей на плечи.
– Если бы ты могла начать жизнь заново, что бы ты изменила? – спросила Мира.
Вот и снова она пыталась преступить границы, определявшиеся моими рабочими обязанностями и долгом, и углубиться в то топкое и запутанное, что находилось внутри. Но вместо того чтобы пресечь эти попытки, я восхитилась тем, как ловко это у нее выходило. Она была словно стрела, летящая прямо в цель. И делала это не со зла, просто ей правда было интересно.
– Почему вы спрашиваете? – Я смочила ей волосы теплой водой, осторожно, чтобы не попало на лицо.
– Потому что могу говорить с тобой и Амитом о том, что мне важно.
Хорошо еще, она не заметила, как я покраснела. И почему мне так не нравилась ее дружба с доктором Мишрой? Просто нелепо! Ведь мы же с ним не… Может, мне обидно было, что его она тоже допустила в свой привилегированный круг, как и меня? Ей легко удавалось внушить людям, что они особенны и любимы. Наверное, именно это в ней привлекло Петру, Паоло и всех остальных, кто встречался ей на жизненном пути.
Налив шампунь в руку, я начала намыливать ее курчавые черные волосы. Сейчас они потускнели от жира, но я знала, что к концу мытья они снова засияют. В комнате запахло сандалом.
– Если бы мне пришлось начать жизнь сначала, – начала она, – я была бы добрее к Джо. К Жозефине. Я столько о ней думала. Она не заслужила того, как я с ней обошлась. – Мира чуть склонила голову. – В Париже Джо была – и остается – известным арт-дилером. Она продала множество моих работ. – Мира помолчала. – Пока я училась там в Академии. Джо и ее муж Джин в каком-то смысле меня удочерили. Кормили ужинами, брали с собой в Лувр, и мы часами бродили там вместе. Они гуляли, а я делала наброски. Они показали мне «Же-де-Пом», Дворец Шайо, Оранжери и импрессионистов. Я влюбилась в Гогена и Сезанна. Джо и Джин были так добры ко мне. Слушали, как я разглагольствую о Паоло. А потом я сделала нечто ужасное. Непростительное. – Она снова помолчала. – На ровном месте взяла и предала их, Сона. Соблазнила Джина. Сама не знаю почему.
И снова Мира поразила меня. Может, этого она и добивалась? Признаться, что предала лучшего друга самым непростительным образом? Но зачем? Чтобы получить отпущение грехов? От меня? Да кто я такая, чтобы кого-то прощать? Ополаскивая ей волосы, я ждала, что она скажет дальше.
– У нас с Джином завязалась интрижка. Джо, узнав, конечно, пришла в ярость. Ей было очень больно. Джин ушел от нее, и она меня уволила. Я не виню ее, Сона. Я ужасно поступила. Она ничем этого не заслужила, всегда хорошо ко мне относилась. Создала мне имя в мире искусства. Но после моего поступка ни один агент не хотел иметь со мной дела. Я ужасно себя чувствовала. Не могла писать. Денег не было. Тогда я поехала домой, в Прагу, и там начала флиртовать с Филипом. – Голос ее зазвучал виновато. – Мама жутко разозлилась. Думала, я могу найти себе партию получше. Выйти за принца, как минимум за дипломата. – Мира криво улыбнулась. – А он не был ни тем ни другим. Наверное, поэтому я за него и вышла. И уехала в Индию.
Я туго обмотала ей волосы полотенцем и заметила:
– Вы не любили Филипа. – Сама не знаю, откуда выскочили эти слова, но это ведь была правда.
Вывернув шею, она взглянула на меня и кивнула.
– Все думали, что с моей стороны было ужасно смело бросить вызов матери. Но, по правде говоря, я никогда не бывала в Индии прежде и не хотела ехать туда одна. Мне нужен был компаньон. – Она отвернулась, набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула. – Я сею хаос везде, где появляюсь, Сона.
Я не знала, что ответить. Наверное, вот почему нам не стоило сближаться с больными, как предупреждала Ребекка. Вначале я была просто очарована Мирой, ее утонченностью, тем, что она везде побывала. Теперь же я видела перед собой куда более сложную натуру, женщину, которая, хоть и щедро любила, в то же время предавала своих любимых. И делала это намеренно. Я не могла не гадать, поступит ли она так же и со мной в один прекрасный день. Она знала, что преступает черту, и все равно это делала. И раскаяние прозвучало в ее словах только сейчас. При других обстоятельствах я постаралась бы развеять тень, сгустившуюся в душе пациентки. Но утешать Миру мне не хотелось. Она втянула меня в свои дела. Стремилась сблизиться со мной, околдовывала. Заставила чувствовать себя важной. А потом разочаровала. Может, то же самое испытывала мама, узнав, что мужчина, которого она обожала, мужчина, который предложил ей стать парой, всего лишь обманщик?
Я собрала вещи – влажные полотенца, эмалированную посуду, шампунь – и сложила их в каталку. Обернувшись сказать Мире, что попозже вернусь перестелить ей постель и помочь приготовиться ко сну, я увидела, что по щекам ее прямо на губы стекают слезы. Ее запоздалое, но такое глубокое раскаяние немного смягчило меня. Разве не достаточно того, что у нас часто болит тело? Почему мы должны страдать еще и от сердечной боли, которая гнездится так глубоко, что ее так просто не вырвешь? Я достала из кармана носовой платок и отерла Мире лицо. Потом развернулась к двери.
Она же поймала меня за запястье и не дала ступить шагу.
– Спасибо!
Я кивнула. Она благодарила за то, что я выслушала ее и не осудила. Но ведь я осуждала ее в глубине души. И как было не осуждать? Я понимала, как себя чувствовали Джо, Петра и Паоло, осознав, что Мира их использовала. К тому же меня саму предавали. Я знала, предательство – это нечто уродливое, с когтями и чешуей.
И предал меня мой отец.
Тимоти Стоддард помогал дяде сесть в инвалидное кресло с плетеной спинкой. Нижнюю его часть можно было развернуть на девяносто градусов для пациентов со сломанной ногой. Сегодня доктору Стоддарду сняли гипс.
– Дорогая, карета подана! – воскликнул добрый доктор, когда я вошла.
– Ей не очень удобно будет у тебя на коленях, дядя, – со смехом возразил Тимоти.
Нас с ним познакомил доктор. Тимоти был примерно моим ровесником, милым парнем с беззаботной улыбкой. Я закинула руку доктора себе на плечи и взвалила на себя половину его веса. Тимоти подхватил с другой стороны, и мы помогли ему подняться с кровати.
– Откуда вы его взяли? – спросила я, удерживая на месте кресло, пока племянник усаживал в него больного.
– У меня до сих пор остались кое-какие связи, – ответил доктор. – Тимоти попросил Мохана из хозблока привезти его, когда посетители разойдутся.
Он посмотрел на соседа по комнате, мистера Хассана.
– А вы что скажете, Фахид? Может, прокатимся до ломбарда, если, конечно, вы в силах оторваться от этого тома?
Мистер Хассан, проведать которого я как раз и зашла, уже привык к юмору своего соседа. Отложив «Дом и мир» Тагора, он ответил:
– Я уже дочитал до середины, друг мой. Не могу теперь бросить.
Состояние его стабилизировалось. Но мы все равно следили за его сердцем, пока он приходил в себя после удаления аппендицита.
– Бон вояж! – со смешком добавил он.
– За дело, Тимоти! – Теперь, отделавшись от гипса, доктору Стоддарду не терпелось отправиться на поиски приключений.
Тимоти Стоддард улыбнулся и посмотрел на меня сквозь очки своими бархатистыми карими глазами с густыми ресницами.
– Дядя Ральф тот еще подарок. Не уверен, что слуга обрадуется его выписке.
– А я, дружище, может, вовсе и не домой поеду, а в другое место. Давно подумываю о Стамбуле, – отозвался старый доктор, а затем, просияв, обернулся ко мне. – Может, вы составите мне компанию, дорогая? Очаровательная медсестра всегда пригодится в дороге. Обучу вас наконец игре в джин-рамми.
Тимоти взялся за рукоятки кресла и подмигнул мне из-за спины дяди:
– Вы же в курсе, что он жульничает?
– Еще как в курсе, дружище, – улыбнулась я.
Потом проводила их до дверей палаты.
– Раз-два, взяли! – гаркнул доктор.
Тимоти, изо всех сил навалившись на кресло, покатил его по коридору. Я зааплодировала. Мне словно довелось стать зрителем на гонке из всего одного участника, который уже был близок к победе. Добравшись до конца коридора, Тимоти развернул кресло в мою сторону. Я огляделась проверить, не видит ли нас кто-нибудь из пациентов. И тут заметила ее. На нас угрожающе надвигалась старшая медсестра, сердито сверкая синими глазами.
Тимоти, навалившись на кресло всем весом, едва успел затормозить перед самым ее носом. Только тогда она заметила меня. Я посмотрела на доктора Стоддарда, потом на Тимоти. Сердце в груди колотилось так громко, что закладывало уши. Опять я получу от нее выволочку! Подмышки взмокли. Я оперлась рукой о дверь, испугавшись, что сердце не выдержит.
Старшая сестра скрестила руки на груди.
– Я полагаю, ваш лечащий врач одобрил это инвалидное кресло?
Всем нам было известно, что сама больница «Вадиа» инвалидными креслами не располагала.
Доктор Стоддард одарил ее своей самой очаровательной улыбкой.
– Конечно, сестра! Неужели я стал бы кататься на чем-то непроверенном?
Они со старшей медсестрой молча смерили друг друга взглядами.
– Сестра, зайдите ко мне, когда закончите, – наконец, обернувшись ко мне, бросила она.
– Это не она привезла коляску и заставила меня в нее сесть, – возразил доктор Стоддард. – Сона пришла к моему старому приятелю мистеру Хассану. – Понизив голос, он заговорщицки добавил: – Между нами, приход сестры Фальстафф – это лучшее, что случается с ним за день.
– Сестра Фальстафф пыталась нам помешать, – встрял Тимоти. – Но дядю не остановишь.
– Я чудовище. Пожалуйста, сестра, окажите мне услугу, не ругайте бедную девушку, – умоляюще сложил руки доктор.
– Доктор Стоддард, – строго отозвалась та, – вас не должны волновать мои взаимоотношения с младшим медицинским персоналом.
– Но они меня волнуют, милая. Вы разве не в курсе, что я состою в совете директоров больницы? Говорю вам, эту девочку не накажут за то, что устроил я. А теперь, Тимоти, вези меня обратно в кровать.
Тимоти, подмигнув мне, покатил каталку обратно.
Их с доктором заступничество слегка меня обнадежило, и я обернулась к старшей медсестре.
– Мне нужно закончить с мистером Хассаном.
Не дожидаясь ее разрешения, я прошла к его койке и занялась тонометром. Оглядываться назад я боялась. А когда все же сделала это, старшей сестры уже не было.
Тимоти пытался вытащить доктора Стоддарда из кресла. Я бросилась на помощь. Поездка явно удалась, но в то же время измотала старого доктора. Щеки и нос его раскраснелись. Тимоти налил ему стакан воды.
– Доктор, мне любопытно, если вы входите в совет больницы, почему вы не потребовали отдельную палату? – спросила я.
– Потому что мне нужна компания, моя дорогая. А Хассан отличный сосед.
Я вернулась к мистеру Хассану, который, кажется, ничего не увидел и не услышал. Он спокойно отложил книгу. Я дала ему таблетки и стакан воды.
– Не знаю, что и думать о женщине, которая спасла мне жизнь и выступала судьей гонок на инвалидных колясках, – усмехнулся пожилой мусульманин, и его черные с проседью усы задергались.
Я покосилась на доктора Стоддарда.
– Народ должен знать своих героев, – с доброй улыбкой заметил доктор. – Подними тост в ее честь, Фахид!
Мистер Хассан отсалютовал мне стаканом. И доктор Стоддард к нему присоединился.
Больница предоставляла сотрудникам питание, но кухня закрывалась в половине седьмого. Однако для работников ночной смены столовую оставляли открытой. Мама каждый день собирала мне с собой перекус. И если честно, ее еда была гораздо вкуснее всего, что готовили в больнице. Ужинала я обычно в десять, чтобы не проголодаться до рассвета – до конца смены.
Взяв с собой контейнер с едой и «Свою комнату», я направилась в столовую. Книжку я купила в букинистическом магазине на базаре «Бхенди». В кладовой было потише, и я бы с большим удовольствием ела там. Но старшая сестра не разрешала – боялась, что белье пропахнет карри.
Когда я проходила мимо кабинета доктора Мишры, он окликнул меня. Я вошла. Доктор сидел за столом. Дыхание у меня участилось, сердце подскочило в груди. Он поднялся мне навстречу и указал на место напротив.
– Прошу.
Потом посмотрел на авторучку, которую сжимал в руке, на абажур лампы, на мои туфли.
Не считая встрепанных волос, выглядел Мишра очень аккуратно – рубашка и халат были тщательно отглажены. Однако кабинет его производил совершенно иное впечатление. На столе – рецептурные бланки, медицинские формы, чернильница, недописанное письмо, недопитая чашка чая. Со стопки книг опасно свешивался медицинский журнал, раскрытый на статье, отмеченной загнутым уголком страницы. Я подавила желание поправить его, инстинктивно догадавшись, что доктору не понравится, если я начну наводить в его кабинете свои порядки. За спиной у Мишры висели портреты Ганди, Неру и членов индийского национального конгресса. В комнате пахло так же, как от него самого, – кардамоном и лаймом.
Я нерешительно топталась в дверях. Мне очень хотелось послушаться доктора и сесть – я еще помнила, как мы стояли рядом, держась за руки, и вместе осматривали Миру, но это нарушило бы субординацию. Удобно ли сидеть в присутствии врача, гадала я. Обычно сестры разговаривали с врачами стоя в дверях кабинетов или получали от них указания возле рабочего стола. Не рассердится ли старшая медсестра, если я усядусь в присутствии доктора Мишры? Скорее всего, рассердится. Что, если она сочтет мое поведение непристойным? Я уже и так вызвала ее недовольство тем, что не помешала доктору Стоддарду кататься в инвалидном кресле, не хотелось, чтобы она дважды за два часа на меня рассердилась.
– Мне нужно кое о чем вас спросить, – почти с мольбой начал он.
И вцепился пальцами в кудри, отчего те растрепались еще больше.
Я осторожно села, положив на колени книгу и контейнер с ужином. Ладони взмокли. Так и хотелось вытереть их о фартук.
Заметив контейнер, доктор Мишра вспыхнул.
– О, простите! Я не знал… Вы собирались ужинать… Не стоило мне… – говорил он отрывисто, будто дятел стучал клювом по стволу дерева: тук-тук-тук – пауза – тук-тук-тук.
– Может быть, вы… – Я сняла крышку с контейнера. – Тут на двоих хватит. Чоле, карела… – Я открыла второе отделение. – Чатни. Рис.
Я вдруг сообразила, что тараторю на бешеной скорости. Сона, замолчи!
– О, я пью чай… – Он продемонстрировал мне чашку. Сестры часто разносили врачам чай. – Но все равно спасибо.
Доктор был такой тонкий, наверное, вообще никогда не ел.
Вспыхнув, я снова закрыла контейнер и стала, прислушиваясь к шагам в коридоре, ждать, когда он задаст свой вопрос.
– Как, по-вашему, дела у мисс Новак? – Мишра положил руки на стол.
Я задумалась, стоит ли ответить честно. Старшая медсестра наверняка будет недовольна, что я обсуждала состояние пациентки с врачом. Это точно не входило в нашу компетенцию. С другой стороны, доктор Мишра сам спросил, к тому же речь шла о благополучии больной. С минуту поколебавшись, я ответила:
– Ей не становится лучше. Я не вижу никакой положительной динамики. Морфин только снимает боль.
Я взглянула на врача, чтобы убедиться, что не нарушила никакие границы.
Но он кивнул.
– Согласен. Морфином тут не поможешь. Что бы ни думал Холбрук. А мне не удается его переубедить. – Он потер лоб.
Тут я поняла, что и у врачей имелась своя старшая медсестра, которую они не решались сердить.
– Что бы вы рекомендовали? – спросила я.
– Я считаю, в матке остались ткани плода, которые вызвали воспаление. Проверить, так ли это, можно, только заглянув внутрь.
– А доктор Холбрук не соглашается на операцию?
Мишра покачал головой. Покрутил в пальцах авторучку. Он так долго молчал, что я забеспокоилась, не забыл ли он обо мне. В животе заурчало от голода.
– Я вернулся в Индию, чтобы учить индийских студентов всему, что узнал в Англии, – начал он. – Британцы дают в местных медицинских учебных заведениях лишь самые базовые знания. Вообразите, как я удивился, когда в «Вадиа» Холбрук выделил мне лишь ночные смены, в то время как все занятия проходят днем. А ведь это означает, что меньше индийских врачей получат хорошее образование. – Он глянул на меня, чтобы убедиться, что я понимаю, о чем он. И сразу же перевел взгляд на ручку в руке, а потом на чернильницу. – Независимость неизбежна, все изменится. Но врачи вроде Холбрука в это не верят. Думают, британцы и так пошли на значительные уступки, когда допустили индийцев в бомбейский джимхана. Но всем нам известно, что это неправда. – Он перестал крутить в пальцах ручку и встревоженно посмотрел на меня. – О боже! Я, наверное, вас оскорбил. Вы, вероятно, на стороне британцев, я приношу свои…
Я помедлила, собираясь с мыслями.
– Я ни на чьей стороне, доктор. Я лишь знаю, что Индия и моя страна. Мой отец приехал сюда во время службы в британской армии. Потом он бросил мать и нас с братом, что не прибавляет мне любви к нему. В общем, у меня не самая простая семейная ситуация. – Я улыбнулась, давая понять, что вовсе не оскорблена.
– О. – Он вскинул брови.
– И как вы поступите с Мирой… с мисс Новак?
Мишра откашлялся.
– В таких случаях пациенты обычно требуют, чтобы старший хирург вынес решение. Я предложил это ей и ее мужу. Только они могут заставить Холбрука изменить схему лечения. – Он с надеждой посмотрел на меня.
– Понимаю.
Если я его верно поняла, он хотел, чтобы я убедила Миру потребовать пересмотра назначений. Даже интересно стало, почему ни она, ни ее муж до сих пор этого не сделали. Разве я имела право такое советовать?
– Вы хотите, чтобы я?..
– Именно.
Я кивнула.
– И извините, что… испортил вам ужин, – он кивнул на контейнер.
А потом встал и с легким поклоном кивнул на дверь, словно метрдотель в ресторане. Так и хотелось сообщить, за какой столик я хочу присесть.
Мне осталось совсем немного времени на еду, пора было возвращаться к своим обязанностям. Я решила обсудить с Мирой ее состояние, но, подойдя к ее палате со шприцем в руках, услышала голоса. Кто мог так поздно ее навещать? Не зная, стоит ли вмешиваться, я помедлила у дверей.
– Princezno, но ты же знаешь свою мать. Она ужасно за тебя переживает, но в то же время и дуется. Ты совсем ее не слушаешься. Связалась с Филипом. Переехала в Индию. Она злится. У нее нервы на пределе.
– Папа, ты сам первый уехал в Индию. Почему мне нельзя? – сердито спросила Мира.
– Ну…
– Значит, она не приедет?
Теперь она говорила как упрямый обиженный ребенок. Я удивилась. О матери Мира всегда отзывалась, словно они были просто подругами, которых развела жизнь.
– Но как же ей приехать, broučku? Она ведь в Женеве, на водах. Когда ты поправишься, мы с тобой поедем ее навестить. – По полу скрипнули ножки стула, видимо, посетитель придвинул его ближе к кровати. – Ну а теперь хочешь, расскажу о моем проекте? Рабби Абрахам охмурил еще трех филантропов, и все они готовы профинансировать строительство новой синагоги. Еще чуть-чуть, и работа закипит. А знаешь, что лучше всего, Мира? – возбужденно добавил он. – Мы попросим Рубт Майерс перерезать ленточку!
– Пап, ты серьезно? – фыркнула Мира. – Болливудскую звезду? Ты синагогу собираешься открыть или устроить шоу бурлеск?
Наступила тишина, и вдруг Мира, повысив голос, спросила:
– Сона, это ты там, за дверью?
Я вошла, и Мира протянула мне руку. Я машинально сжала ее. Сегодня она выглядела получше. Глаза блестели ярче. И щеки зарозовели.
– Это мой otec, – она подбородком указала на пожилого джентльмена.
Тот поднялся со стула и учтиво приветствовал меня, сжимая в руках шляпу. Отец Миры оказался крепким румяным джентльменом лет шестидесяти с крупным носом и аккуратно подстриженной бородой. Редеющие волосы были приглажены помадой. Одет он был в шерстяной костюм с золотой цепью на жилете, как предпочитали одеваться многие европейцы его поколения. В детстве, когда мама брала меня с собой к богатым клиенткам, я часто видела в их домах таких джентльменов, обычно они читали газеты, развалившись в мягком кресле.
– Папа, это моя любимая медсестра Сона, – радостно сообщила отцу Мира. – Заметил, как у меня волосы блестят? Это она вымыла мне голову! – Последнее слово она выговорила с трудом, внезапно зажмурилась и стиснула зубы.
– Для меня честь познакомиться с вами, мистер Новак, – отозвалась я. – Извините, что помешала, но вашей дочери пора отдохнуть.
– Конечно, сестра. Я как раз собирался уходить. – Отец со шляпой в руках подошел к постели Миры и поцеловал ее в лоб. – Brzo se uzdrav.
Когда он ушел, я стала готовить для Миры укол, но она остановила меня.
– Я просто притворялась, чтобы он побыстрее убрался. Терпеть не могу, что он вечно оправдывает мать.
– О.
Мира взяла лежавшие с ней рядом альбом и уголь.
– Папа все припоминает мне Филипа. – Она постучала углем по альбому. – Мы с ним выросли вместе. Он был мне как старший брат. Я в какой-то мере надеялась, что между нами вспыхнет страсть. Но этого не случилось. Филип не трогает меня. И в итоге это к лучшему. – Она взглянула на меня и снова начала рисовать. – У него нет никаких амбиций. Никакого желания чем бы то ни было заниматься. А у меня этого всегда было в избытке. Просто выше головы. Мечты у меня огромнее, чем эта комната, Сона. Чем вся больница, чем вся Индия. Я хочу так много! И так часто! – Она вздохнула. – Бывало с тобой такое?
– Да, – к собственному удивлению, ответила я.
Впервые я заговорила об этом вслух.
– Я знала, – обрадовалась Мира. – Но хотела, чтобы ты сама это озвучила. – Она быстро задвигала углем по бумаге. – Иногда я думаю, что лучшее в себе Филип прячет, не желая делиться со мной. – Она подняла на меня свои большие глаза. – Но что, если это не так? Что, если ничего большего в нем просто нет? Если он всего лишь пустышка, как сказала бы Гертруда Стайн? Я полагала, Филип бросил медицину, потому что внутри него живет какой-то иной, великий Филип. Который, как и я, хочет для себя чего-то выдающегося. Так я и сказала матери. Но она не купилась. «Выйти замуж за двоюродного брата? Это же скандал! Ваши дети родятся отсталыми. Почему бы тебе не выйти за князя или барона?» Но я не хотела выходить ни за барона, ни за князя. Я хотела лишь писать. Быть художницей. Великой художницей. И все. Почему она этого не понимала? Почему не принимала меня такой, какая я есть? А лишь видела то, что хотела видеть? – Мира вскинула руки, выронила уголь, тот упал на пол и раскололся надвое. – А теперь, когда она мне так нужна, она не приезжает, потому что я ее разочаровала. Не стала тем, кем она хотела.
Щеки ее раскраснелись. Я прямо физически ощущала ее досаду. У Миры было столько чувств, столько энергии, которую она хотела выражать в картинах. Чтобы близкие понимали ее лучше. Чтобы она была дорога им. Я села на край постели, чего никогда бы не сделала с другим пациентом, и впервые взяла ее за руку, не боясь, что она испачкает мне пальцы углем. Она же посмотрела на меня своими сияющими, пронизанными болью глазами. Потом выпустила мои пальцы, обхватила руками за шею, притянула к себе. И внезапно зарыдала. Я погладила ее по волосам. Такая юная, испуганная и одинокая. Да почему же ее упрямая мать не желает к ней приехать? А отец так занят собой, что навестил дочь всего раз. И где этот призрачный муж? Что он для нее сделал? Принес картины, когда она попросила? Точно, еще же альбом и уголь. Но куда подевалось его сердце? Где была его любовь?
Обняв Миру, я покачивала ее, пока она не затихла. Потом помогла ей опуститься на подушки.
Она попросила не делать ей укол, сказала, не нужно. Возможно, уже пошла на поправку. По крайней мере, мне хотелось так думать. Потому что я не решалась осуществить план доктора Мишры и надоумить ее поставить под вопрос схему лечения доктора Холбрука. Это было не мое дело.
Выходя из палаты, я услышала приглушенные голоса в коридоре. Разговаривали старшая медсестра и доктор Холбрук. И я почему-то помедлила в дверях и прислушалась.
– …уже говорил вам, – продолжал старший хирург, – Хорас берет лекарства не у проверенных британских поставщиков. Наверное, покупает индийские. А они определенно поддельные.
– Хорас бы так не поступил, – раздался низкий голос старшей медсестры. – Он уже двадцать лет заведует аптекой.
– А еще он ваш шурин. Что будет, если она умрет? На меня и так Мишра давит. Разберитесь с этим, сестра. Иначе мы оба останемся виноваты.
Она пробормотала что-то, чего я не разобрала.
– Его система… Планшет, вы подумайте!
– …но раньше всегда работало.
– Правда? Откуда нам знать… Столько смертей… Лучше бы ее к нам не привозили. Даже рисовать толком не умеет. Мне лично нравится Констебл. К тому же еще неизвестно, что она там сотворила, чтобы избавиться от ребенка. Женщины такого сорта…
Сестра перешла на шепот, и я больше ничего не смогла разобрать.
– Не уверен, что я согласен. Она не англичанка. Киплинг был прав. Все они дикари.
Доктор Холбрук, тяжело топая, двинулся прочь. А старшая медсестра осталась на месте и, уставившись в пол, погрузилась в размышления. Потом развернулась и заметила меня. Мигом побледнела – и на мгновение я увидела в ее глазах чистый страх. Потом она взяла себя в руки и растянула губы в усмешке:
– Шпионите, сестра?
– Я… я иду к матери и новорожденному, мэм.
Пульс участился. Я ведь, похоже, только что случайно разгадала загадку, почему Мира не поправлялась, почему ей не становилось лучше.
– Тогда поторопитесь. Ребенок родился недоношенным. Ему нужна наша помощь.
Говорила она так невозмутимо, словно я вовсе не подслушала их опасный разговор. Может, мне почудилось? Да нет же, они определенно обсуждали Миру! Почему же я с ней не поговорила? Просто струсила, вот и промолчала. Она такого отношения не заслужила. Может, стоит пересказать этот диалог доктору Мишре? Я никак не могла разобрать, что хорошо, что плохо и где заканчивается моя зона ответственности, и от этого у меня взрывалась голова.
День выдался длинный. Доктор Стоддард со своим инвалидным креслом, просьба доктора Мишры, разговор старшей медсестры и доктора Холбрука – от всего этого я совершенно вымоталась. Мне не удалось до конца смены разыскать доктора Мишру и рассказать ему о том, что я подслушала. Может, стоило поговорить об этом с Индирой?
Было четыре утра. Мохан, перевернув каталку вверх ногами, менял на ней колесо. Его смена длилась дольше, чем моя. Иногда мне казалось, что он и спит здесь, в хозблоке.
Обычно он всегда приветствовал меня смущенно, но радостно, а сегодня, когда я вошла, едва поднял глаза.
– Мохан, ты не видел Индиру?
Вскинув голову, он окинул меня равнодушным взглядом. Я поняла, Мохан болезненно переживал мой отказ. Надо было поговорить с ним, чтобы эта обида не превратилась в гноящуюся рану. Я шагнула ближе, так что стали видные черные волоски у него в ушах. Не обращая на меня внимания, он взял отвертку и стал откручивать с колеса крепеж. В помещении, как обычно, громоздились старые стулья, столы и сломанные приборы. Однако впервые оно показалось мне таким тесным.
– Мохан, я сейчас не готова выходить замуж ни за кого. И не знаю, буду ли когда-нибудь готова вообще. Не уверена, что меня привлекает такая тяжелая участь. – Этой шуткой я надеялась смягчить его, и, кажется, в его глазах действительно что-то промелькнуло. – С твоей стороны очень мило было предложить мне поддержку и стабильную жизнь. Хочу, чтобы ты знал. – Я скромно улыбнулась. – К тому же я не уверена, что ты хорошо представляешь, какому человеку предложил руку. У меня на все есть свое мнение. Я люблю все делать по-своему – конечно, когда старшая медсестра не видит.
Мохан слабо улыбнулся. Посмотрел на меня, и в уголках его глаз появились морщинки.
– Ты заслуживаешь лучшего. Заслуживаешь жену, которая будет готовить тебе ужин к приходу с работы. Массировать ступни после долгого дня. И заваривать чай, когда ты попросишь. Которая будет знать, что тебе нужно, еще до того, как ты сам это поймешь. Ты же знаешь, я не такая. И никогда такой не буду. Твоя суженая уже ждет тебя где-то. И ты обязательно ее встретишь. Может, она даже будет помогать тебе здесь, чинить каталки и красить столы.
– Аччха, аччха! Хватит! – расхохотался он. – Индира была сегодня, но уже ушла. Ее забрал муж, – брови Мохана взлетели до самой линии роста волос. – Мадарчод. Как он с ней обращается! Сказал, отныне будет сам провожать ее домой каждый день.
У меня зазвенело в ушах.
– Как именно он это сказал?
Мохан смущенно отвернулся.
– «Не хочу, чтобы возле тебя крутилась эта гори ранди».
Значит, он навал меня белой шлюхой. И грубо, и смешно. Знал бы муж Индиры, что я еще ни разу не была с мужчиной.
– Мохан, как по-твоему, у нее был испуганный вид?
Он задумался.
– Да нет, она скорее оцепенела от удивления. Раньше он никогда за ней не приходил. Я его и не видел даже. Она начала говорить, что волноваться не о чем, она уже сказала тебе, что больше не будет ходить с тобой домой, но он ударил ее. А потом встряхнул. – Мохан уставился на каталку, не желая смотреть мне в глаза. – Тяжело такое видеть, Сона. После этого она просто пошла за ним. Будто в трансе.
Я стиснула зубы. Хотелось кричать. Почему мужчинам вроде Бальбира все сходит с рук? Но я лишь глубоко вздохнула, сказала:
– Спасибо, Мохан!
И пошла к своему велосипеду.
– Хочешь, я пойду с тобой?
Я обернулась. Он, должно быть, заметил мое замешательство.
– К Индире?
Он кивнул. Если бы в этот момент Мохан снова сделал мне предложение, я, возможно, и согласилась бы. Как благородно с его стороны было предложить мне защиту от таких, как Бальбир.
– Все в порядке. – Я покачала головой.
Проехав всего пару кварталов, я снова увидела под фонарем компанию студентов-индийцев. Они передавали по кругу пачку сигарет «Скиссорс». Запах дыма заглушал крепкий медикаментозный аромат золотого дерева; из его цветов и рисовой воды мама делала мне бальзам от ангины.
– Но Ганди-хи сказал, что насилие – это не ответ.
– А как иначе нам дать понять чертовым бриташкам, что мы больше не позволим себя унижать? Выборы уже показали, что мы сами можем управлять страной, а они продолжают нас игнорировать.
– Идешь на митинг в пятницу?
Я обернулась на них, прислушиваясь к разговору, и не сразу поняла, почему велосипед вдруг резко остановился. Меня бросило вперед, я едва не перелетела через руль. Оглянувшись понять, что происходит, я увидела мужа Индиры Бальбира. Он схватил мой велосипед за руль. Пахло от него пааном и сигаретами. А глаза его пылали яростью.
– Держись подальше от моей жены! Нечего внушать ей свои извращенные идеи! Не подходи к ней на работе и не суйся к нам домой. Иначе пожалеешь.
Он замахнулся, будто собираясь меня ударить. Я испугалась, но усилием воли не позволила себе отшатнуться. Мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза.
Наклонившись вперед, он с угрозой процедил мне в ухо:
– И помни! Я всегда могу прийти к тебе домой!
– И даже это не даст тебе сына, которого ты так хочешь, Бальбир, – негромко ответила я.
Он изумленно разинул рот. Не привык, чтобы женщины давали ему отпор. Даже хватку на руле ослабил от неожиданности.
– Эй, что это ты делаешь? – закричали студенты.
И я поняла, что они обращаются к Бальбиру. Смерив меня злобным взглядом, он выпустил руль велосипеда и быстро зашагал прочь.
Ко мне бросился молодой парень.
– Мисс, вы в порядке?
Я поблагодарила ребят за заботу и покатила дальше, все еще дрожа всем телом. Когда я добралась до дома, руки уже не тряслись, и я легко пристегнула велосипед. Расправила юбку, вытерла пот со лба и только потом стала подниматься в квартиру.