Вечером старшая медсестра подошла ко мне, когда я переодевалась в форму, и попросила зайти к ней, когда я закончу. Я решила, она хочет, чтобы я взяла на себя пациентов Индиры. Может быть, подруга уже сообщила ей, что болеет?

Кабинет старшей сестры был похож на монастырскую келью. На стене за письменным столом висел большой деревянный крест. На другой стене возле статуи Иисуса – крест поменьше. Все бумаги были сложены аккуратными стопками. Все по местам, ни один карандаш не валялся где попало. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что картотечные шкафы сами наводят порядок в ящиках. Старшая медсестра училась в Медицинской школе Флоренс Найтингейл и строго придерживалась ее принципов послушания, дисциплины и неукоснительного следования протоколам.

Когда я вошла, она писала, сидя за столом. Крупная англичанка, прямая, как стальной прут, с родимым пятном в форме креста на щеке. Заметив меня, старшая сестра указала на деревянный табурет по другую сторону стола. Потом отложила ручку и сняла очки в золотой оправе. Я, как положено, ждала, пока она заговорит. Пару минут мы просто молча смотрели друг на друга. На ее до хруста выглаженной форме не было ни единого пятнышка. Врачи уважали ее за внимание к деталям и безупречное управление младшим медицинским персоналом.

– До меня дошли тревожные вести, – начала сестра.

Сердце в груди забилось быстро-быстро.

– Насчет Индиры? С ней все в порядке, сестра?

Она поиграла дужками очков.

– Насчет тебя.

Сердце забилось еще быстрее. Я выпрямилась на табурете. Что я натворила? Неужели небрежно отнеслась к кому-то из пациентов?

– Вчера вы с Ребеккой ассистировали врачу в критической ситуации. С мистером Хассаном.

Я кивнула.

– Да, у него был сердечный приступ.

– Доктор Холбрук в этом вопросе не согласен с доктором Мишрой. – Старшая сестра склонила голову к плечу. – Так или иначе, ты подвергла пациента риску, когда оттолкнула руку сестры Триведи, которая в этот момент держала шприц с морфином.

Она сложила руки на столе.

Я открыла рот. Потом молча закрыла. По позвоночнику заструилась расплавленная злость. Именно этим Ребекка мне и грозила. Когда я расскажу все старшей медсестре, она, конечно, встанет на твою сторону… Вместо того чтобы похвалить меня за хорошо проделанную работу (хотя я и не ждала похвалы), меня обвиняют в ошибке. Хотелось крикнуть: «Я спасла ему жизнь!» Но я, как учила мама, заставила себя досчитать до десяти. Нельзя было рисковать, я хотела отложить еще немного денег, чтобы мы с мамой смогли снять квартиру побольше. Так что я стала молча ждать продолжения.

– Моя задача следить, чтобы сестры хорошо заботились о больных. Твои вчерашние действия могли окончиться фатально, а это значило бы, что я плохо выполняю свои обязанности по обеспечению безопасности пациентов. Ты работаешь хорошо. Добросовестно. Пациенты тебя любят. На тебя всегда можно положиться. Что случилось?

Руки у меня похолодели. Я накрыла одну другой. Собралась с мыслями и, тщательно выбирая слова, ответила:

– К счастью, нам с Ребек… сестрой Триведи удалось помочь друг другу в кризисной ситуации. – Я помолчала. – Она отличный работник. И все бы прошло хорошо, если бы мистер Хассан случайно не толкнул ее локтем, когда она готовилась сделать ему укол. Из-за этого она едва не воткнула иголку ему в легкое. – Я посмотрела на руки, словно они могли подсказать мне, что добавить. – Могла случиться катастрофа.

Замолчав, я подняла глаза на старшую сестру в надежде, что она додумает то, чего я не сказала вслух. Что я спасла Ребекку от фатальной ошибки.

– Понятно. – Сестра нахмурилась, расцепила руки и скрестила пальцы. – Что касается второй проблемы…

Так это еще не все?

– Мне стало известно, что ты слишком много общаешься с пациентами. Немного поговорить с ними приемлемо, но у тебя есть обязанности, при которых на долгие разговоры не должно оставаться времени.

Я задохнулась. Снова Ребекка. Хотелось сказать старшей медсестре, что я разговариваю с пациентами всегда уже после того, как закончу работу. Меня что же, хотят обвинить в том, что я забыла дать кому-то лекарство? Не искупала пациента и не сменила постельное белье? Не сделала запись в медицинской карте? Я всегда по два раза проверяла, все ли в порядке. У моих больных всегда бывали чистая постель и проветренная палата. Пока всякие Ребекки размазывали сплетни, как масло на хлебе, я бинтовала раны и наводила порядок в кладовой. Никогда не опаздывала и не уходила с работы раньше времени. Что же плохого в том, что, покончив с обязанностями, я старалась подбодрить пациентов? Они же попадали к нам не в самом лучшем настроении. Разве не стоило их поддержать?

Сглотнув эти слова, я ответила:

– Если я плохо выполняю свои обязанности, буду рада, если меня поправят.

Старшая медсестра сжала губы.

– Проблема в том, что, слишком сильно вовлекаясь в дела пациентов, ты не можешь так же эффективно выполнять сестринскую работу, личное отношение влияет на твои решения. Будь ты хоть лучшей медсестрой в мире, а я и твои больные так и считаем, если коллеги перестанут доверять твоим оценкам, это станет проблемой. Я должна обращать внимание на подобные жалобы. Мне придется вычесть из твоей зарплатной ведомости два рабочих дня.

Она отвернулась, будто неохотно шла на такой шаг.

Зарплата за два дня? Но мне нужны были эти деньги! Если я хотела обеспечить маму лучшим жильем, каждая рупия была на счету. Я ведь мечтала покупать ей одежду из шелка и бархата вроде той, что она шила для других. Веки жгло от подступивших слез. Почему со мной вечно такое происходит? Мне хотелось объяснить старшей медсестре, что проблема не во мне. Я ничего не сделала Ребекке, за что ей меня ненавидеть?

Но та уже надела на нос очки:

– Вопросы есть?

Я покачала головой. Встреча закончилась.

* * *

Расстроившись из-за разговора с начальницей, я бросилась в кладовую и сжала зубами кулак, чтобы не разрыдаться. В Бомбее я старалась не вспоминать о том, что произошло в Калькутте. С тех пор как я достаточно выросла, чтобы самой ездить на велосипеде по городу, мама поручила мне развозить заказы клиентам. Случалось, ко мне приставали чокидары. Или слуги. Или пытались лапать мужья клиенток. Но когда это случилось в медучилище, я решила – хватит. Мое тело принадлежит только мне, почему мужчины думают, будто имеют на него какие-то права? Здесь, в Бомбее, в менее крупной больнице «Вадиа», все стало иначе. А может, я просто повзрослела и уже не выглядела такой беззащитной. Однако здесь у меня образовалась новая проблема. Ребекка решила портить мне жизнь. А старшая медсестра, переживая за дисциплину, стала к ней прислушиваться.

Успокоившись, я оправила форму, заново приколола шапочку и отправилась к Мире. Она снова жаловалась на боль в животе, и мне приказали колоть ей морфин чаще, но в меньших дозах. Я сразу заметила, что пациентка выглядит хуже. Она еще сильнее побледнела. Под большими глазами залегли темные круги. В плате у раковины мыл руки доктор Мишра.

– О, Филип, не уходи, – обратилась Мира к кому-то за моей спиной. – Познакомься с Соной. Помнишь ее? Я тебе о ней рассказывала.

Обернувшись, я увидела слева от двери практически слившегося со стеной джентльмена в костюме-тройке цвета слоновой кости. Он был чуть ниже доктора Мишры, но более крепкого телосложения. Волосы у него были совсем светлые, что тоже не помогало выделяться на фоне стены. Ну прямо призрак – только из плоти и крови и с дымящейся трубкой. Повинуясь Мире, он равнодушно кивнул мне.

А Мира протянула руку.

– Филип был так добр, что принес мне четыре из пяти любимых картин. Вернее, я люблю все свои картины, но эти для меня особенно важны. Кстати, мы с Амитом сейчас жутко поссорились, Сона.

Она звала доктора Мишру по имени?

Молодой врач подошел к кровати. Улыбнулся, и на подбородке ярче выступила ямочка.

– Ну… я бы не назвал это «поссорились». Скорее, не сошлись во мнениях.

Он посмотрел на Филипа, ожидая поддержки. Муж Миры с улыбкой кивнул. Его, похоже, совсем не волновало, что сам он топчется в дверях, как бедный родственник, а другой мужчина в этот момент стоит так близко к его жене, что мог бы ее поцеловать.

– Какая нравится тебе больше всех, Сона? – Мира указала подбородком на противоположную от кровати стену.

Я обернулась. У стены стояли четыре полотна. Все были выполнены в темных цветах – корица, карамель, кофе, орех. Все изображали разные сюжеты. Я выпустила руку Миры и подошла ближе. На ближайшей ко мне четыре женщины, сидя на земле, готовили к свадьбе тоненькую девушку. Самая темная укладывала ей волосы. Та, что сидела напротив, держала в руках коробку белой пудры, чтобы выбелить лицо невесте, руки которой были расписаны хной. За происходящим наблюдали две девочки, такие же темные, как та женщина, что причесывала невесту.

Я перевела взгляд на второе полотно, выполненное в оттенках корицы. Четверо подростков сидели кружком на земле, а пятый стоял перед ними. Все они были одеты в дхоти. У каждого с левого плеча через грудь на бедро спускался край белого полотна. Трое старших мальчишек собрали волосы в пучки. Мне случалось видеть таких же аскетичных брахманов, которые тихо молились за благополучие других или изучали священные писания, сидя вдоль Ожерелья Королевы – набережной, огибавшей залив Бэк-Бэй. Лоб среднего мальчика, самого светлого, был раскрашен длинными тилаками. Должно быть, он выступал для других мальчишек учителем.

Мира шепотом произнесла за моей спиной:

– Эти отметины на лбу меня просто завораживают.

Обернувшись, я увидела, что доктор Мишра стоит, сложив руки на груди и наклонившись к ней, словно они пришли в музей на выставку и обсуждают представленные там полотна.

– Мира, вы знаете, что они олицетворяют бога Нараяна и Лакшми?

Он тоже звал ее по имени? Выходит, они подружились? Неужели, когда меня не было рядом, Мира брала за руку доктора Мишру? Меня охватила ревность. Такое случалось редко, я удивилась и вспыхнула, стыдясь самой себя. Разве они не имеют права дружить? Врачи часто после лечения общаются с пациентами, что здесь такого? Мне ведь тоже одни больные нравились больше других.

Я оглянулась на Филипа, но оказалось, он уже ушел. Тут я поняла, почему другие сестры звали его невидимым мужем. Никто даже не заметил, как он вышел из палаты. Словно его тут и не было никогда.

Врач и Мира негромко беседовали. Я задернула занавески, налила пациентке свежей воды в кружку и стала готовить укол. Они обсуждали ее творчество, а еще Мира рассказывала о городах, где побывала, о картинах, которые видела в Мадриде, Падуе и Амстердаме. Потом речь зашла о музыке, популярной в тех странах, где доктору Мишре и Мире доводилось жить, чем она похожа на индийскую, а чем от нее отличается. Для меня их мир был бесконечно далек, они же тасовали воспоминания, словно колоду карт. И меня кольнула зависть. Если бы я родилась в другой семье или отец не бросил нас или забрал с собой в Англию, я бы тоже могла принимать участие в этом разговоре, рассказывать, какую оперу в последний раз слушала в Лондоне, живописать, как блестит на закате река в Вене, утверждать, что Давид Донателло нравится мне больше, чем Давид Микеланджело. Мы бы отлично поболтали втроем. Все молодые, не достигшие еще и тридцати лет. Талантливая художница, симпатичный врач и загадочная медсестра. Какая же я фантазерка!

Заставив себя не обращать на них внимания, я стала разглядывать третью картину. Три девушки в разноцветных дупатта, из-под которых виднелись черные, расчесанные на пробор волосы, печально смотрели в землю. Я чувствовала их тихое смирение, их покорность уготованной им судьбе. Одна из них могла быть Индирой.

Четвертая картина отличалась от других. С нее сурово смотрел в никуда темноволосый мужчина в белой рубашке. В руке он держал три яблока. Несмотря на длинный нос и заостренный подбородок, мне он показался очень привлекательным. А вся картина – чувственной, даже эротичной. Может быть, из-за фона, выполненного в разных оттенках охры.

Я еще раз оглядела все четыре полотна. Повернулась к Мире, которая как раз что-то объясняла доктору, бурно жестикулируя. Стоило ли им мешать?

Доктор Мишра первый заметил, что я обернулась, и тут же отвел глаза и почесал щеку. Мира взглянула на меня.

– Итак?

– Первая.

Мира захлопала в ладоши.

– «Принятие». Это моя последняя серия. В ней я попыталась создать плоскую перспективу, как у Джотто и, конечно, Гогена. Персонажи прорисованы не слишком детально. Видишь, руки у невесты красные от хны, но узора не видно? Я хотела, чтобы тут у зрителя включалось воображение. Каждый придумает что-то свое. – Когда она говорила о творчестве, о деталях, отличающих стиль одного художника от другого, ее лицо оживлялось. – Скажут – и уже говорят! – что такое нарисовать смог бы и ребенок. Знали бы вы, как трудно писать просто. Возьмите хоть Пикассо!

Осмелев, вероятно, от ревности, я спросила:

– А вам какая понравилась больше всех, доктор Мишра?

Я редко заговаривала с ним на темы, не касающиеся работы. Но если он и удивился, то виду не подал.

– Три юные женщины. Я видел такие лица у девушек, которые в слишком раннем возрасте становились матерями.

Художница, улыбнувшись, положила руку ему на предплечье.

– Именно.

Доктор Мишра выпрямился:

– Мне нечасто выпадает удовольствие поговорить о живописи, однако сейчас я вынужден снова вернуться к медицине. – Посерьезнев, он добавил, обращаясь к Мире: – Расскажите сестре Фальстафф, как вы себя чувствуете. Я увеличил дозировку, вам должно было стать легче. Меня немного беспокоит, что вы все еще страдаете от боли. Доктор Холбрук вас осматривал?

Мира покачала головой и протянула ему руку.

– Вы еще зайдете до конца вашей смены?

Он не взял ее руки, а лишь погладил по плечу.

– Обещать не могу.

Доктор Мишра улыбнулся пациентке, затем мне. Немного склонил голову, чуть дольше необходимого посмотрел на меня своими серыми глазами, отчего внутри у меня что-то дернулось, ноги подкосились и дыхание участилось. Затем врач вышел из палаты, а я тряхнула головой, чтобы избавиться от этого странного чувства.

Мира лукаво улыбнулась мне.

– Весьма хорошенький, да?

– Неужели? – Мне не хотелось продолжать этот разговор.

После того как отец Мохана приходил к маме с предложением, я боялась снова во что-то впутаться. Вытащив из кармана фартука термометр, я открутила колпачок. Мира открыла рот, и я поместила градусник под язык. Потом отошла открыть окно, чтобы проветрить палату, и все время чувствовала, как она смотрит на меня.

– Тридцать семь и восемь. Чуть повышенная, – сказала Мира мне в спину.

Обернувшись, я забрала у нее термометр.

– Как вы себя чувствуете?

Встряхнув градусник, я записала показания в карту.

– Терпимо, пока удается на что-нибудь отвлечься. – Она с явным трудом поерзала в кровати.

Мне отчего-то казалось, что при врачах она делает вид, будто чувствует себя лучше, чем на самом деле.

– Останься, пожалуйста, – попросила она как бы между прочим, но я расслышала мольбу в ее голосе.

Я колебалась. Что, если старшая медсестра теперь следит за каждым моим шагом? Или послала Ребекку шпионить, ни слишком ли панибратски я общаюсь с Мирой? Взглянув на часы, я прикинула, сколько еще пациентов мне нужно обойти за ближайший час. С Мирой я могла провести не больше десяти минут.

Указав на четвертое полотно, я отметила:

– Эта не похожа на другие.

Она рассмеялась. Хрипло, как завзятый курильщик.

– Это Паоло. Он повез меня во Флоренцию смотреть Джотто – огромные фрески с фигурами в балахонах. Мне ужасно понравилось. И я попыталась изобразить нечто похожее. – Она подняла вверх указательный палец, будто хотела что-то подчеркнуть. – Паоло всегда говорил, если человек умеет копировать великих, он и сам станет великим художником. Я позаимствовала стиль Джотто, но вместо библейских персонажей стала изображать прохожих на улицах Флоренции, часами стоящих в очереди, чтобы увидеть Дуомо изнутри. Или купить яблоки на рынке Сан Лоренцо. Джо – Жозефине – эти мои работы понравились больше всего. Она продала кучу картин из этой серии. Хотела, чтобы я еще писала в таком стиле, только местом действия выбрала цветочный рынок или Лионский вокзал в Париже. – Она помолчала, словно перебирала в уме картины. – Знаешь, мне было всего восемнадцать, когда я приехала в Париж. Я хотела остаться с Паоло во Флоренции, но он сказал, если не поеду, упущу прекрасную возможность.

Мира вздохнула. Наверное, тосковала о нем. И если он был хоть чуть-чуть похож на свой портрет, я ее прекрасно понимала.

– Понравился вам Париж? – Каким счастьем было бы поехать туда, но я понимала, что этой мечте не суждено сбыться.

Она раскинула руки:

– О, Сона! Это было невероятно! Там я впервые увидела импрессионистов. Попробовала писать в стиле Гогена. Влюбилась в яблоки Сезанна. И в балерин Дега. А как потрясающе было, когда ко мне приехала Петра. Она мне позировала. Могла часами сидеть неподвижно. Прекрасная модель! Это с нее я писала одну из героинь на картине «Две женщины», ту, что с длинными волосами. С этой работой я попала в Салон. – Она помолчала. – Петра тоже хотела стать художницей. Может быть, из-за меня. Она во всем стремилась мне подражать. Техника у Петры была хорошая, но ей не хватало… фокуса, основной идеи. – Мира вспыхнула от смущения. – Боюсь, я была с ней слишком резка. Нетерпелива. Вечно ее критиковала. Осуждала. В те времена я частенько вела себя бессердечно. Однажды сказала, что ей нужно бросить живопись. Что она никогда не добьется успеха. – Мира задумчиво вздохнула. – До сих пор помню, как она зажмурилась, как опустились уголки ее губ. Она считала меня небожительницей, а я прихлопнула ее, как блоху. – Она уставилась на свои комкавшие одеяло руки. – Не знаю, почему я так поступила. И богом клянусь, хотела бы все исправить.

Даже в первый день, когда Мира узнала о выкидыше, вид у нее не был такой несчастный. С тех пор она больше ни разу не заговаривала о ребенке. Никогда еще я не видела пациентки, которая бы так равнодушно отнеслась к потере младенца. Миру куда больше волновали картины, чем дитя, которое она недавно носила под сердцем.

Помотав головой, словно стряхивая грусть, она растянула губы в улыбке.

– Тебе понравился портрет По, но ты не сказала об этом, пока не ушел доктор Мишра.

Мои щеки вспыхнули огнем. Я и не думала, что она заметила.

– Доктор Мишра мог подумать…

– Что ты распутница? – рассмеялась Мира. – Вожделеешь мужчину? Сона, разве ты не знаешь, что можно быть такой и в то же время оставаться собой, это нормально. Посмотри на меня. Я именно такая – распутная, развратная, откровенная, хочу всего и побольше. Я бы никогда не стала художницей, если бы не отражала всех этих желаний в картинах. И в жизни!

Я вдруг задумалась, что произошло бы, если бы я стала так же откровенно выражать свои мысли и чувства. Миссис Мехта, да скажите вы уже свекру, что он придурок! Что за идея!

Однако это придало мне смелости спросить Миру:

– Почему женщины на ваших картинах такие грустные? Будто совсем не получают удовольствия от жизни. Разве деревенские женщины не бывают счастливы?

Глаза ее забегали.

– Отвечу тебе, дорогая Сона, что ощущение счастья таится в тишине моих картин. Меня успокаивает безмятежность индийцев, этим они кардинально отличаются от европейцев, которые постоянно мечутся в панике перед будущим. Даже когда женщины раскатывают чапати, даже когда дхоби шлепают влажной тканью по камням, даже когда художница расписывает кому-то руки хной, во всем этом чувствуется радость. Тепло. Покой. А в Европе я ничего подобного не встречала. Пришлось приехать в Индию, чтобы найти все это.

Она прищурилась и сжала губы.

– Ты наполовину индианка, как и я, верно? – Она сама знала ответ на этот вопрос.

Вот оно. То, что отделяло меня от людей, принадлежавших этой стране всецело. Если они не говорили мне этого в лицо, то уж точно говорили за спиной. Я всегда чувствовала, что ко мне относятся с любопытством и в то же время с презрением. Выпустив руку Миры, я стала расправлять белье на ближней ко мне стороне кровати.

– Моя мать индианка.

Я не сказала ей, что ненавижу свою фамилию. Что не видела отца с трех лет. Что желаю ему смерти. Что если бы не он, жизнь мамы могла сложиться куда лучше.

Мира наблюдала, как я чересчур резкими движениями заправляю уголки простыни под матрас.

– Моя мать из Лакхнау. А отец из Чехии. Я так давно чувствую себя и индианкой, и европейкой, что даже не знаю, в какой из этих половинок меня больше.

Пускай мы обе были полукровками, все же мы очень сильно отличались друг от друга. Мира видела в своей инаковости повод для гордости. Выставляла ее напоказ, как павлин – свой пестрый хвост. Она сделала ее особенной, сделала художницей. Я же таскала свою инаковость как колючую кофту, которую не терпится стащить в конце дня.

Взглянув на часы, я поняла, что опаздываю к беременной, которая заняла койку миссис Мехта, после того как та уехала с мужем домой.

Извинившись, я поблагодарила Миру за то, что показала мне свои работы. При первой нашей встрече я подумала, что она слишком масштабная личность для мира, в котором обитаю я. Но находясь с ней рядом, я отчего-то чувствовала, что и моя жизнь ширится, как дыхание.

* * *

Уйдя от Миры, я пошла в кладовую – отнести грязное белье с ее постели и взять свежее для беременной миссис Рой. Посреди комнаты на скамейке сидела Индира и плакала. Увидев меня, она отвернулась. Я бросила белье в холщовую корзину и пошла к ней. Руки у нее были холодные, зубы стучали.

– Бальбир сказал, ты забегала, – начала она. – Думает, это я тебя попросила. Сона, тебе больше нельзя к нам приходить. Никогда. – Ее фартук вымок от слез. – Мои девочки, они все видели. Видели, как их отец бьет мать. Он сказал им, это за то, что я плохая. Что-то натворила. Я видела, как они на меня смотрели. Не хотели ему верить, но им пришлось, ведь за меня некому было заступиться. Если все вокруг говорят тебе, что небо красное, рано или поздно начнешь верить.

Я стала растирать ее ледяные руки.

– О, Индира! Мне так жаль! Я пришла только потому, что в больнице никто не знал, куда ты делась. Я думала, ты попала в аварию.

– Лучше бы попала. Тогда девочкам не пришлось бы на такое смотреть.

– Покажи, где болит.

– Нет, Сона! Ты уже достаточно сделала. И не понимаешь, что твоя жизнь всегда будет отличаться от моей. Ты не настоящая индианка. А я – да. Я обещала быть с Бальбиром семь жизней. Может, в следующей он станет ко мне добрее. – Она всхлипнула. – Может, в ней он будет не мужем мне, а дочерью. Или мамой. Мы не знаем, что уготовила для нас судьба. Ты должна перестать пытаться ее изменить, Сона.

Я в растерянности уставилась на нее. Мне казалось, я помогаю ей, а оказалось, я лишь делаю хуже или поощряю Бальбира мучить ее сильнее.

– Обещай, что не станешь вмешиваться, – стала молить она. – Бальбир злой человек. Сона, я думаю, нам больше не стоит вместе ходить домой.

Меня будто ударили в живот. Я выпустила руки Индиры и села на корточки. Она была моей ближайшей подругой, единственной настоящей подругой в Бомбее. К глазам подступили слезы, но я знала, что не дам им пролиться.

Переодеваясь в форму, Индира стонала и морщилась каждый раз, когда ей приходилось двигать левой рукой. И мне казалось, я тоже чувствую боль от синяков и ссадин на ее руке и спине. Острую, пронизывающую.

Дверь распахнулась. Должно быть, я забыла запереть замок. Вошла Ребекка и, резко остановившись, окинула взглядом кладовую и нас. Я поднялась на ноги. Индира, вытирая глаза, встала со скамьи.

Сжав губы, Ребекка обернулась ко мне:

– Мы должны все рассказать старшей медсестре. Сейчас самое время.

– Нет, – как можно спокойнее возразила я. – Иначе Индира потеряет работу.

– Это не ваша проблема. – Индира обернулась к нам с Ребеккой. – У меня все в порядке.

Она с усилием медленно подняла руки и приколола к волосам сестринскую шапочку. Потом кивнула нам и вышла.

Я хотела броситься за ней, но Ребекка схватила меня за руку.

– Сона, ты не понимаешь, мы не должны заводить личных отношений с больными.

– Но Индира не больная. Она одна из нас.

– А ты посмотри на нее, Сона. Конечно, она больная.

Да почему же Ребекка не могла ни с кем из нас подружиться? Ничего не ответив ей, я потуже завязала фартук и направилась к двери.

– Ты же понимаешь, конечно, что нам с тобой выполнять обязанности проще, чем ей? – не унималась Ребекка. – Мы под защитой. Нам позволено делать то, чего не могут делать индианки.

Я сделала глубокий вдох.

– Понимаю. Но что толку в наших привилегиях, если мы не постараемся ей помочь?

* * *

Поздно вечером в коридоре я наткнулась на доктора Мишру, который разговаривал с доктором Холбруком.

– Если после выкидыша прошло уже три дня, а женщина все еще так сильно мучается от боли, это ненормально, – говорил доктор Мишра. – Тянуть живот может, это правда, но у нее острая боль.

– Ты, парень, видно, все еще не отказался от индийского мамбо-джамбо, – покачал головой пожилой врач. – От всех этих проклятых йогов и хакимов. Но эти болезни лечит официальная медицина. Я и старшей медсестре все время то же самое повторяю. Она тоже слишком мягкая, прямо как индианка. Только посмотри, что она позволяет творить фармацевту. Господи боже, он ведь не только европейские лекарства раздает, но и травы! Поверьте мне, Мишра! Еще пара дней на морфине, и она будет здорова как бык.

– Доктор Холбрук, при всем уважении, но вы должны понять, что я изучал современную медицину. Если помните, я приехал сюда, окончив интернатуру в Англии. И мне кажется…

– Злишься на бара сахиба, а? – Доктор Мишра сжал зубы, но ничего не успел ответить, потому что доктор Холбрук продолжил: – Слушай, я тысячу раз таких больных лечил. Через неделю мать придет в себя, и дело в шляпе.

– Доктор, она потеряла ребенка на четвертом месяце! Тканей выходило очень много. А если что-то осталось внутри?

Доктор Холбрук покосился на часы.

– Мне через час ребенка принимать. Давай объясню по-простому. При выкидыше плод сам собой отделяется от слизистой матки. Мисс Новак страдает лишь от мышечных сокращений. И морфин ей поможет.

Тут он заметил меня и ухмыльнулся.

– О, одна из наших прекрасных сестер. Ну просто загляденье!

Он подергал кустистыми седыми бровями, а доктор Мишра вывернул шею, чтобы понять, о ком он говорит. Увидев меня, он тут же уставился в плиточный пол. Кажется, ему было неловко, что мы столкнулись в присутствии хирурга.

– Эх, будь я помоложе… – Доктор Холбрук, не сводя с нас глаз, стал пятиться прочь по коридору. – Займись лучше ею, Мишра. А хирургию оставь мне. – Он постучал пальцем по крупному носу и направился в хирургическое отделение.

Доктор Мишра, повесив голову, привалился к стене. Я догадалась, что говорил он про Миру, пытался спасти ей жизнь. Я и сама видела, что ей не становится лучше. И записи, которые я заносила в ее карту, это подтверждали. Боль не утихала, температура не падала. Это было ненормально, ее состояние давно должно было стабилизироваться после операции.

Такие как Холбрук любили лапать молодых женщин вроде меня и считали, что это очень смешно. Еще они частенько завуалированно оскорбляли индийских врачей и медсестер. Я представляла, как доктору Мишре надоело день ото дня слушать эти едкие замечания. Тут мы с ним были похожи. Обижали нас по разным причинам, но ранило это одинаково.

Я откашлялась, чтобы Мишра вспомнил, что я все еще здесь на случай, если ему что-нибудь нужно. Молодой доктор – сколько, кстати, ему было? года на три больше, чем мне? – поднял голову и поглядел на меня. На секунду его глаза блеснули в полумраке коридора. Потом он оторвался от стены, шагнул ко мне, открыл рот, видимо, собираясь что-то сказать. Но резко осекся и уставился в пол. А затем развернулся и ушел, так и не взглянув на меня.

Однако сделай он еще один шаг, и я бы рванулась к нему навстречу. Удивительное чувство!

* * *

Я бросила кости и окинула взглядом доску. Доктор Стоддард поморщился.

– Вот черт! Туда мне не добраться!

Он сегодня был раздражен. Узнал, что его не выпишут еще несколько дней, и не находил себе места. В другой части палаты храпел мистер Хассан. После сердечного приступа ему прописали снотворное.

Я сделала все, что было положено, – поменяла постельное белье, разнесла судна, вымыла пациентов и раздала лекарства. До следующего обхода оставалось еще пятнадцать минут. Так что, когда доктор Стоддард предложил перекинуться в нарды, я согласилась, хоть и опасалась Ребекки.

Доктор задумался над следующим ходом, а я стала лихорадочно подбирать слова, чтобы задать вопрос.

– Доктор, вы наверняка множество болезней повидали.

– М-м-м. – Он внимательно разглядывал доску.

Доктор определенно шел на поправку, но двигался еще медленно.

– И среди ваших пациентов было много женщин.

– Конечно.

– А бывало, что женщина обращалась с травмами, которые ей нанес близкий мужчина?

Доктор Стоддард поднял голову и сдвинул на лоб очки в черной оправе.

– Почему вы спрашиваете?

Я вдруг испугалась, что предаю Индиру. Она ведь имела право на личные тайны.

– Одной моей подруге часто достается от мужа. Он хочет сына, а она рожает только дочерей.

– Дорогая, но это ведь не от нее зависит!

– Да-да, я знаю. И она знает. Но как ей объяснить это мужу, чтобы тот понял?

– Сона!

Я обернулась на голос. В дверях стояла хмурая Индира с эмалированным лотком в руках.

– Как ты посмела? – бросила она и пошла прочь.

Никогда еще я не видела ее такой злой.

– Я так понимаю, это та самая подруга? – сухо спросил доктор.

Он, как всегда, мгновенно схватывал суть.

* * *

Домой со смены я вернулась с тяжелым сердцем. Мама приготовила малай кофта и масала бхинди с чапати. Как-то она сказала, что не выносит английскую еду, потому что та слишком пресная и бесцветная. Интересно, чем она кормила отца, когда он жил с нами? Вероятно, ему больше нравилась пресная бесцветная еда, иначе зачем бы ему возвращаться в Англию?

Мама поняла, что я не в настроении болтать, и просто тихонько поставила передо мной ужин. Еще она приготовила чаач, мой любимый напиток из молока с маслом, зирой и солью. Пока я ела, мама сидела напротив и шила женскую блузку.

Я несколько раз извинилась перед Индирой за то, что обратилась к доктору Стоддарду. Когда я объяснила, что хотела лишь помочь ей найти правильные слова для мужа, она немного смягчилась. И все же когда мы вышли из больницы, Индира попросила меня не идти домой вместе с ней, видно, все еще сердилась.

– Я за тебя волнуюсь, Сона. Боюсь, Бальбир теперь будет тебя искать. – Она прикусила губу.

Мне бы стоило испугаться, но я лишь почувствовала себя невероятно одинокой. Моя единственная бомбейская подруга отворачивалась от меня.

– Нам обеим будет безопаснее, чтобы нас не видели вместе, – добавила Индира.

И вот я сидела над тхали и вспоминала наш разговор. Кофта у мамы всегда выходила вкусная, но сейчас мне даже разжевать ее было трудно.

Мама откусила нитку.

– Фатима беременна.

Эта новость немного подняла мне настроение. Наша соседка должна была стать чудесной матерью. Такая здоровая, веселая женщина с ровным характером! Я даже ни разу не слышала, чтобы они с мужем спорили.

– Откуда ты знаешь?

– Я отнесла ей немного кофты. Добавила побольше чили, она ведь всегда любила острое. Но сегодня, стоило мне поднять крышку с кастрюли, как ее вырвало прямо на площадку. Тогда я и сказала ей, что она беременна.

Я рассмеялась – мама на такую реакцию и рассчитывала. Ей всегда удавалось меня развеселить.

– Итак. – Она вытащила еще одну пуговицу из коробки. – Что сегодня было на работе?

Сначала я рассказала ей о Мире.

– Ей не становится лучше, мам. И доктор Мишра так считает. – Стоило мне упомянуть его, как мама резко вскинула на меня взгляд. – Я слышала, как они с доктором Холбруком спорили. Холбрук утверждает, что ничего страшного не происходит. Для него любые проблемы со здоровьем – это либо запор, либо расстройство желудка. Скорей бы он ушел на пенсию! Слышала бы ты, как он разговаривал с доктором Мишрой.

– А мне стоило бы? – проницательно спросила мама.

Я решила не обращать на ее слова внимания.

Рассказала, что Индира опять явилась в синяках и попросила меня больше не ходить с ней домой.

– Оставь девушку в покое, Сона! Ты сделаешь только хуже.

Я отнесла тарелку и стакан в раковину.

– Мам, как ты можешь так говорить? А если бы меня избивал муж, ты бы что, тоже не стала вмешиваться?

Мама дошила блузку и, выставив ее перед собой на вытянутых руках, стала рассматривать, проверяя, нет ли огрехов.

– Бети, ее муж, кажется, опасный человек, мне бы не хотелось, чтобы он до тебя добрался. – Помолчав, она добавила: – А вот Мохан бы так не поступил.

Я взвилась. Голос в голове, тот, к которому мама всегда просила прислушиваться, увещевал: «Не надо, Сона, остановись!» Но день сегодня выдался сложный. Доктор Холбрук пялился на меня, как будто я явилась на работу в прозрачной форме, а с доктором Мишрой разговаривал, словно тот, индиец, недотягивал до его британского величества. Муж Индиры обращался с женой как с бродячей собакой, которую всегда можно пнуть, если пришла охота. Ребекка утверждала, что английская половинка надежным щитом заслоняет ее от неприятностей. А старшая медсестра наказала меня за то, чего я не делала.

Развернувшись к маме, я прислонилась спиной к кухонной стойке.

– Мам, я никогда не перестану удивляться тому, какие обидные вещи делают люди. Просто отвратительные! Сначала мило улыбаются тебе, а через минуту предают. Кто поручится, что Мохан не такой же? Это сейчас он добрый. А что будет, если я вместо сыновей рожу ему одних дочек? Или если он решит, что я распутница, как все англичанки?

И вдруг они хлынули наружу. Слова, которым я не давала воли сколько себя помню. Я повернула ключик – и они просто вылетели на бешеной скорости.

– А как насчет моего отца? Он обольстил тебя, а потом бросил без всякой поддержки с двумя детьми на руках. Разве не из-за него мы не видимся с твоими родственниками? Разве не из-за него живем в этой конуре, где нечем дышать? Откладываем каждую рупию, а нам все равно даже новые чаппалы тебе купить не на что. Как мужчина мог так поступить? Я ненавижу его, мам! С трех лет ненавижу. А после того как умер Раджат, я еще больше его возненавидела, хоть и не думала, что такое возможно. Я до сих пор скучаю по Раджату, мам. Он был всего лишь малыш. Почему он должен был умереть? – Тяжело дыша, я покачала головой. – Отец провел тебя, заставил думать, что он хороший человек. А оказалось, ничего подобного. Будь он хорошим, мы бы сейчас жили вместе, и не в этой жуткой дыре, где мы каждый час просыпаемся от гудка поезда со вкусом паровозного дыма во рту.

Сердце так колотилось в груди, что я боялась упасть в обморок. Живот разболелся. Я уронила руки на колени и согнулась пополам. Вот бы вычеркнуть из жизни последние пять минут! Я уже жалела о том, что наговорила. Несправедливо было бросать маме в лицо такие обидные вещи. Ругать отца – это значит винить ее за то, что она с ним связалась. Чем же я лучше тех, кого обвиняла? Людей, которые улыбаются тебе, а потом бьют в уязвимое место? Ведь я и сама только что так поступила.

Подняв голову, я увидела, что мама смотрит на меня, нахмурившись и открыв рот. И вдруг увидела ее такой, какой ее, должно быть, видели другие. Сломленной. Сгорбленной. Женщиной с костлявыми коленками и шишковатыми локтями. Волосы ее, в которых седины было уже больше, чем черного, поредели, сквозь пряди проглядывал скальп. Некогда изящные пальцы распухли от артрита. Скоро она уже не сможет вдеть нитку в иголку и подшить подол. И виноват в этом он! Дорого она заплатила за любовь к отцу своих детей.

– Тебе было всего три года. Я и не думала, что ты его помнишь. – Мама стала растирать грудную клетку чуть повыше сердца. – По крайней мере, мне хотелось так думать. Я и не знала…

Она опустила глаза на брошенное на коленях шитье, серебряные нити в ее волосах заблестели в свете единственной свисавшей с потолка лампочки. Мама шила чужим людям красивую одежду, которую себе позволить не могла. Когда она подняла голову, я заметила, что глаза у нее повлажнели.

– Но, Сона… я думала, ты счастлива. Конечно, мы не в роскоши живем, но ведь все изменится. Вот почему я хотела, чтобы ты выучилась на медсестру. У тебя все отлично получается, мы много откладываем. – Она помолчала, в уголке ее рта блестела слюна. – Я и не знала, что ты так ненавидишь эту квартиру. И его.

Единственный раз мама плакала при мне, когда умер Раджат. Теперь же слезинка скатилась с мягкой припухлости у нее под глазом на впалую щеку. Я бросилась к маме, упала на пол и положила руки ей на колени.

– Мама, прости! Не надо было мне этого говорить. Я не хотела, правда. Прости, пожалуйста. – Я утерла ей слезы. – Извини меня!

– Ты правду сказала, – сдавленно ответила она. – Он нас предал. Уехал, когда вы были совсем маленькие. Как мне было обо всем тебе рассказать? Но ты росла, а я никак не могла выбрать подходящий момент. Думала, раз ты не спрашиваешь, можно делать вид, что ничего не случилось. Я не хотела тебя ранить, бети. Только защитить. – Она уже плакала навзрыд, и у меня от ее слез вымокли ладони. – Сона, он обещал! Обещал, что будет с нами всегда. Он любил нас. Постоянно это повторял. Я и не знала, что у него есть другая семья. Он никогда мне не говорил. И мне в голову не приходило, что он не хочет на мне жениться, потому что уже женат. Его жена осталась в Англии. Когда мы познакомились, они уже были женаты лет пять или шесть. Скажи он мне правду, я бы в жизни с ним не сошлась.

Мои родители так и не поженились? У отца была другая семья? В Англии? У меня сдавило в груди. Выходит, мы с Раджатом незаконнорожденные? И официально я не существую? В висках болезненно застучало. Чего еще я не знала о человеке, от которого унаследовала форму губ и цвет кожи?

Мама комкала недавно пошитую блузку.

– Я была так молода, Сона. И так наивна. Он рассказал мне обо всем только в день отъезда. Я поверить не могла, что у него есть другая семья. Что он может так с нами поступить. Чуть глаза ему не выцарапала. Хлестала по щекам, по вискам, кулаками била, пинала по ногам, бросалась в него предметами. Всем, что под руку подвернется. Горшками, ножницами, игрушками Раджата. И он все сносил. Я так сильно толкнула его, что он влетел в стену. А когда выпрямился, я увидела кровь. Он был такой жалкий. Ничего мне не сказал. Просто ушел. Ушел, несмотря ни на что. – Она всхлипнула и задержала дыхание.

– Мам. – Я забрала у нее шитье и накрыла ее руки своими.

Она посмотрела на них и погладила меня по большому пальцу.

– Но ведь я любила его, Сона. Так что было в этой истории и хорошее. Может быть, сейчас тебе этого не понять. Но однажды ты сама увидишь. Он всегда хорошо с нами обращался. Любил тебя и Раджата. Если бы не он, у меня бы не родилось двое моих любимых детей. Он мастерил тебе бумажные цветы, а ты разбрасывала их по кровати. Он сажал вас с Раджатом на плечи, и мы шли в зоопарк. Тебе нравились павлины. А Раджата смешили их крики, похожие на паровозные гудки.

Она улыбнулась воспоминаниям.

В груди у меня образовалось что-то круглое и твердое, как мраморный шарик. Мама защищала его. После всего, что он сделал! Сделал с нами! Я выпустила ее руки.

– А еще, если бы не его безответственность, Раджат был бы жив.

Мама нахмурилась.

– Нет, Сона. Раджат все равно мог умереть. У него с рождения было больное сердце. Врачи говорили, что ничем не могут помочь.

Замолчав, она стала смотреть то на мятую блузу на коленях, то на розовые ножницы, то на подушечку для иголок в форме помидора. Потом вытерла глаза подолом сари, несколько минут внимательно на меня смотрела и наконец, будто решившись, тряхнула головой.

– Пришла пора показать тебе, Сона.

– Что показать?

Не отвечая, мама встала и отошла к чаркхе, возле которой стоял металлический сундук, где хранились оставшиеся от заказов лоскутки. Из них мама шила нам простыни, наволочки и платья для меня. Как-то я спросила, не расстроится ли миссис Рао, так экономно выбиравшая ткань для блузки, узнав, что обрезки ее прекрасного хлопка пошли нам на занавески. И мама постучала себе по носу.

– У меня есть тайна. – Она вытащила из стопки последних заказов недошитый камиз и показала мне его изнанку. – Другие портнихи закладывают в швах по нескольку сантиметров на случай, если клиентка наберет пару кило. Тогда платье можно расставить, и все дела. Но наша миссис Рао такая патли-дубли, что не растолстеет, даже если будет по тарелке пакора на ужин уминать. Я делаю вид, будто заложила швы поглубже. А в итоге ткани остается довольно, чтобы каждый год шить новый раджаи для нашей кровати. Я уже почти закончила очередной! – она ухмыльнулась, обнажив неровные зубы.

Чуть запыхавшись, мама вернулась к столу. Лицо ее посерело, из приоткрытого рта вырывалось неровное дыхание. В руках она держала стопку перевязанных веревкой писем высотой дюймов в шесть.

Я вскочила, чтобы помочь ей сесть. Сердце у мамы пошаливало, но на лекарствах она неплохо держалась.

– Ты пила сегодня таблетки? Мам, давай-ка налью тебе чаю с розовой водой. И гибискус добавлю.

Я шагнула к примусу, но мама меня остановила.

– Со мной все в порядке. Присядь. – Она постучала ладонью по столу.

Я не поверила ей, но все же опустилась на стул.

Она положила пачку писем на стол.

– Они твои. – Не глядя на меня, она придвинула стопку ко мне.

Раньше я не видела этих писем и недоуменно уставилась на нее.

– После отъезда твой отец каждый год посылал деньги тебе и Раджату на день рождения. – Мамина нижняя губа задрожала. Она кивнула на конверты. – Он ни разу не написал ни строчки, и обратного адреса на конвертах не было. Иначе я сообщила бы ему, что Раджат умер. Он присылал нам только британские деньги. Поначалу пару шилингов, потом фунт. Последние три года тебе приходило по три фунта. Я не прикасалась к этим деньгам. Сберегла их для тебя. – Мама опустила руки между колен. – Это тебе на свадьбу. Хотя бы это-то он обязан тебе обеспечить, – тихо добавила она.

Я молча смотрела на нее. Отец посылал мне деньги… двадцать лет?

– Но как он узнал наш бомбейский адрес, когда мы уехали из Калькутты?

– Не знаю. Может, кто-то из наших бывших соседей ему сказал. – Мама уставилась на свои жилистые руки. – Прости, что я тебе не говорила. – Голос ее задрожал. – Я хотела как лучше. И… если честно… Мне не по сердцу было, чтобы ты лучше думала о своем отце из-за того, что он пытается тебе помогать. Знаю, это было эгоистично. Я так долго на него злилась. Прямо как ты сейчас. Но пора успокоиться, Сона. Как успокоилась я. От этого вреда больше, чем пользы.

Мама вытерла глаза лежавшим на швейной машине лоскутом.

Я смотрела на холмик конвертов на столе.

– Но… разве не лучше было бы проесть эти деньги? Или разом оплатить годовую аренду квартиры? Могли бы новые очки тебе купить, чтобы тебе легче было шить вручную.

Мама покачала головой.

– Мне на все хватает наших с тобой зарплат. Это твои деньги. Делай с ними, что хочешь.

Я не могла отвести взгляд от стопки конвертов. Она казалась живой, пульсировала и расширялась перед глазами. Я вскочила, едва не опрокинув стул, и стала мерить шагами комнату.

В голове роились мысли. Значит, отец за все годы не забыл, когда у меня и Раджата дни рождения? Что, если он все-таки писал нам? А в последнюю минуту рвал письма? Может, боялся, что нам тяжело будет получить весточку от него после стольких лет? Интересно, его жена – англичанка? И какая она? Есть ли у них дети? Кто они, мальчики или девочки? Сколько им сейчас? Знали ли они о нас? И что сказали, когда узнали? А может, до сих пор в неведении. Скучал ли отец по нам? Или просто пытался откупиться за столько лет отсутствия? Стала ли я теперь меньше на него злиться?

Вот этими деньгами он расплатился с нами. За то, что лгал. За то, что бросил нас. Ни разу не написал, что по-прежнему любит. Может, мама сочинила все это про бумажные цветы и походы в зоопарк? Или просто вообразила себе?

Я не хотела тратить его деньги. Не хотела к ним даже прикасаться.

Но, глядя на маму, я подумала о том, что ей нужны лекарства, что она носит изношенные чаппалы, утверждая, будто в них ей удобнее, чем в новых, что сари ее в некоторых местах вытерлось до прозрачности. Наших доходов нам определенно не хватало.

Выдохнув, я остановилась перед матерью. Она подняла на меня глаза.

Я наклонилась и прижалась лбом к ее лбу.

Потом придвинула стул к столу, села и сказала:

– Давай-ка их посчитаем.