Следующим вечером, заступив на смену, я первым делом пошла менять постельное белье Мире. Войдя в палату, увидела доктора Мишру, который пальпировал пациентке брюшную полость. Мира морщилась и тяжело дышала.

– Сестра, можете помочь? – спросил доктор, заметив меня.

– Конечно. – Я отложила стопку белья на единственный стул.

Мира же, взглянув на меня, выдохнула:

– Сона, пожалуйста!..

И протянула мне руку. Кажется, она была сильно напугана. Лоб блестел от пота. Я сжала ее пальцы.

– Вот тут. – Врач опустил мою свободную руку на живот Миры ниже пупка.

Удивленная тем, что он попросил меня сделать то, что сестрам обычно не поручали, а еще больше тем, что он взял меня за руку, я легко надавила Мире на живот.

Она так вскрикнула, что у меня что-то оборвалось в желудке. Я едва сдержалась, чтобы не поморщиться. Доктор вручил мне стетоскоп. Он стоял так близко, что я слышала его дыхание и чувствовала запах лосьона после бритья. Я приложила головку стетоскопа к животу Миры и постаралась придать лицу нейтральное выражение, чтобы не напугать ее. Потом отдала стетоскоп Мишре и, глядя ему в глаза, едва заметно кивнула, словно говоря: «Да, я тоже это слышу». В животе у Миры булькало, а это указывало на воспаление. Доктор глубоко вздохнул.

– Что там? – спросила Мира, переводя взгляд с меня на него.

– Вероятнее всего, ничего. – Доктор Мишра обнадеживающе улыбнулся. – Вы попали к нам на раннем сроке беременности, и ваш организм еще не справился с последствиями выкидыша. Мы поговорим с хирургом, доктором Холбруком. Иногда после выкидыша остается опухоль, возможно, именно поэтому вам все еще больно.

Я обратила внимание, что, разговаривая с пациентами, доктор переставал стесняться.

Мира перевела дыхание и кивнула.

– Через пару часов хирург вернется, и мы более тщательно вас обследуем. – Мишра похлопал ее по плечу. – Пока отдыхайте.

Он что-то записал в карточке, быстро глянул на меня, благодаря за помощь, и вышел.

– Мисс Новак, сделайте глубокий вдох. Я переверну вас на бок.

Мира вскрикнула, когда я стала переворачивать ее. Ясное дело, швы. Хирург подштопал ее снаружи, но ее еще нужно было вылечить изнутри. Я аккуратно сняла с женщины халат, стащила вымокшее от крови белье и влажные менструальные салфетки, а потом бросила все это в спрятанный под кроватью контейнер. Взяв медицинский спирт и маленькое полотенце, я стала, едва касаясь, растирать ее тело, потом переодела, вложила чистые салфетки и запахнула на ней новый халат. Затем я перекатила пациентку на край кровати, чтобы поменять постельное белье. Она поморщилась и схватила меня за руку.

– Это мама открыла Паоло, на биеннале в Венеции в 1924 году, – продолжила она рассказывать с того же места, где мы остановились сутки назад. – И сразу же в него влюбилась! Поехала за ним во Флоренцию и меня потащила за собой. И увидев его, я поняла ее. Он так прекрасен! – Мира вздохнула. – Неудивительно, что мама влюбилась. А я, наверное, именно поэтому и не могла. Она такой бардак из своих отношений устраивала. Истерики, обмороки, скандалы. Отец старался держаться от нее подальше, когда она была innamorata.

Высвободив руку, я продолжила перестилать постель. У мамы Миры были романы на стороне, и она не скрывала их от мужа? И что же он думал о ее увлечениях? Или у него собственные имелись? Я слышала, что такое бывало у наших бомбейских кинозвезд, иногда и богатые пары подобным не брезговали.

– В детстве, – продолжила Мира, – папа постоянно меня фотографировал. Переодевал в разные костюмы. Маме это не нравилось. Когда я начала рисовать, она велела ему прекратить морочить мне голову и сама взялась за дело. Только тут я почувствовала, что меня заметили. Мама хвасталась мной. Словно премией, которую получила на мела… Мне так долго ее не хватало, но… почему я должна была начать рисовать, чтобы она наконец обратила на меня внимание?

Я помогла Мире снова перевернуться на спину, из ее глаз к вискам катились слезы. Я промокнула их чистой салфеткой. И задумалась, от боли она плачет или от нахлынувших воспоминаний.

– Конечно, у отца были свои увлечения. – Мира шмыгнула носом. Она прыгала с одной темы на другую так же быстро, как дятел скачет по кокосовой пальме. – Вы знали, что он тут в Бомбее строит синагогу? Нужно много денег собрать. А ему это хорошо удается.

Отойдя к угловой раковине помыть руки, я вспомнила, что читала о евреях, которые, как и отец Миры, осели в Бомбее. В Индии им оказалось безопаснее, чем самим индийцам, которые жили здесь уже шестьдесят пять тысячелетий.

– Его ужасно захватил этот проект, – рассказывала Мира. – Он наверняка даже не знает, что я в больнице.

Я вскинула брови. Неужели ее отец так занят строительством синагоги, что не может выкроить время и навестить в больнице единственную дочь, потерявшую его единственного внука? Создавалось ощущение, что он не приходит к ней нарочно. Какая жестокость! Снова накатили мысли о моем собственном отце.

Захотелось поскорее вдохнуть свежего воздуха. Я открыла окно и высунулась на улицу. Аромат цветущей внизу баухинии сначала робко просочился в палату, но вскоре, осмелев, решил обосноваться тут на всю ночь. Было слышно, как скорбно ухают совы, а ночные животные отправляются на охоту за ужином.

– Похоже на музыку, правда? – спросила у меня за спиной Мира. – Ночную музыку.

Я хотела поспешно закрыть окно, но она меня остановила. И протянула руку, чтобы я сжала ее пальцы. Я уже привыкла к тому, что она постоянно просила держать ее за руку.

– Eine Kleine Nachtmusik, – добавила она. – Мелодия кокетства. Ночная, особенная… Так и видишь, как животные поют друг другу серенады. Олени в лесу. Мотыльки, порхающие у источника света. Полевки. – Мира принялась, напевая, раскачивать наши сцепленные руки. И мне отчего-то показалось, что она заигрывает со мной, словно мы обе тоже ночные животные. Но внезапно она снова сменила тему разговора и начала рассказывать о своей подруге детства из Праги – Петре. – Она была у меня первой. Мы тогда еще в школу ходили, просто из любопытства попробовали. А она взяла и влюбилась. Стала ходить за мной повсюду, как овечка. У меня же все было иначе. Как я уже сказала, я не умею влюбляться. Просто не способна на это.

Я старалась не подавать виду, что сердце у меня скачет, как мячик для пинг-понга. Мира спала с девушкой? Женщины могут заниматься сексом с женщинами? Мира, взглянув на меня, расхохоталась, а потом криво улыбнулась.

– Ты скорее Пип, чем Эстелла. И мне это нравится.

Я вспомнила «Большие надежды», стоявшие у меня дома на книжной полке. Мира-то, конечно, была Эстеллой. Но меня, как целомудренную и впечатлительную Пип, поражало, что она так спокойно говорит о вещах, о которых мало кто решился бы рассуждать вслух. Ей правда было все равно, что люди подумают о ней, о ее семье? Меня, например, сильно беспокоило, что болтают о моем отце-англичанине, бросившем мать. Как большинство индийцев, я боялась того, что скажут люди и какие у этого будут последствия. Миру я знала всего два дня, но о ее жизни мне было известно уже больше, чем о сотнях пациентов, которые за эти годы прошли через мои руки.

– Ты полюбишь, Сона! Не сомневайся. – Мира поцеловала мою руку и выпустила ее.

А потом вздохнула, погрузившись в только ей слышимую музыку и только ей видимые воспоминания.

Предсказание это было? Или требование? Я прижала ладони друг к другу, чтобы подольше чувствовать тепло и свободный дух Миры Новак.

* * *

В палате миссис Мехта было шумно. Я сегодня еще не видела Индиру и, пытаясь ее отыскать, прошла мимо распахнутой двери в палату нашей постоянной пациентки. Мистер Мехта стоял в ногах кровати и молил, сложив руки перед обтянутой пиджаком грудью:

– Ты должна вернуться, Рани! Биппи грозится уйти. А я люблю ее бирьяни. Я не хочу, чтобы она увольнялась.

Лицо миссис Мехта потемнело – нехороший знак, она ведь страдала от повышенного давления.

– То есть ее бирьяни лучше, чем мой? Это ты хочешь сказать?

Я тихонько вошла и плеснула ей воды в стакан из стоявшего на тумбочке у изголовья кувшина.

– Нет, Рани, нет! – Мистер Мехта решил обратиться за помощью ко мне. – Сестра Сона, вы-то понимаете, как все ужасно! Я знаю, что Рани с вами делится. Мой отец… довольно требовательный человек. Биппи не станет этого терпеть.

Ноздри его жены затрепетали.

– Я тоже не могу этого терпеть. Но когда я жалуюсь, ты не слышишь. Биппи грозит уйти, и ты бежишь ко мне.

Казалось, ее супруг сейчас заплачет.

Окно было приоткрыто. Я распахнула его настежь и посмотрела в ночное небо.

– Мистер Мехта, как думаете, это неразлучник поет? Вы же в птицах разбираетесь.

Я бы в жизни не отличила трель одной птицы от другой, но миссис Мехта как-то говорила, что у них в доме живут неразлучники.

Мистер Мехта, заинтересовавшись, подошел к окну. А потом, взволнованный, обернулся к жене.

– Рани, иди сюда, послушай! Прямо как наши Дасья и Таара. – Мне же он пояснил: – Дасья голубой, а Таара зеленая.

Я помогла миссис Мехта встать с постели (она и сама могла бы подняться, но ей нравилось, когда за ней ухаживали). Она подошла к мужу и положила руку ему на предплечье.

– Ты хорошо их кормишь? Или поручил это лентяйке Биппи?

– Как ты могла подумать, что я поручу их кормить кому-то другому? Я же тебе их подарил.

Миссис Мехта погладила его по плечу и посмотрела с такой любовью, что муж накрыл ее руки своими.

– Они так тебе обрадуются, – добавил он.

Миссис Мехта вернулась к кровати.

– Завтра. Завтра я буду дома. Сона, мне пора принимать лекарства.

* * *

Я ухаживала за пациентами, разносила тарелки с ужином и при этом постоянно искала глазами Индиру. Хотела узнать, как заживают синяки, и рассказать, что Мохан сделал мне предложение. Обычно мы хотя бы раз за смену выкраивали минутку поболтать, иногда вместе ужинали, но сегодня еще не пересекались. Встретив в коридоре Ребекку, я спросила ее о своей подруге. Та, сощурившись, окинула взглядом мою форму. Я тоже оглядела свои белую юбку и фартук. Может, я где-то испачкалась? Обтерлась о чью-то рану?

– Знаешь, ты слишком много времени тратишь на болтовню. С Индирой. С пациентами. С доктором Мишрой. Тебе что, заняться нечем? Я могу поделиться с тобой больными, если хочешь.

В Калькутте в медучилище я знала девочку вроде Ребекки, которая тоже отчего-то меня невзлюбила. Ее звали Черити. Она постоянно отпускала замечания о том, что нас бросил отец, о том, что я учусь за стипендию, потому что мать не может себе позволить платить за мою учебу (другие девочки на курсе были из обеспеченных семей), и о моих поношенных туфлях (они достались мне от другой студентки и, сколько я ни чистила их, все равно выглядели не очень). Что было со мной не так, почему она меня возненавидела? Однажды, когда из-за этого у меня не было вечером аппетита, мама вытянула из меня подробности. Я думала, она разозлится на Черити, скажет, как та неправа. Но мама просто обняла меня и сказала:

– Бети, ты должна быть смелой, чтобы пробиться в жизни.

Потом она помассировала мне голову с кокосовым маслом и спела, чтобы унять боль от душевных ран.

Но сейчас мне было уже не десять лет, я не собиралась бежать домой и жаловаться маме.

– Тебе никто не мешает болтать с пациентами, Ребекка. Много времени это не отнимает, а они, я уверена, будут только рады.

Протиснувшись мимо нее, я заглянула в кладовую. Индиры там не оказалось. Странно, она вроде не говорила, что собирается взять выходной.

Выходя из кладовой, я услышала, как доктор Мишра кричит из палаты доктора Стоддарда:

– Морфин!

Ребекка, стоявшая ближе к двери в палату, бросилась на крик.

– Нет-нет-нет! – взмолилась я, не желая, чтобы лекарство потребовалось старенькому доктору.

Однако, когда я, вслед за Ребеккой, вбежала в комнату, взъерошенный доктор просто сидел на кровати и наблюдал за происходящим. Доктор Мишра занимался другим пациентом, мистером Хассаном, которому удалили аппендикс.

Ребекка, кинувшись к двери, задела меня плечом. Доктор Мишра, обернувшись, объяснил:

– У мистера Хассана сердечный приступ, сестра Фальстафф. Я послал за доктором Холбруком.

Доктор Холбрук служил у нас главным хирургом. Доктор Мишра выбежал, а в палату снова влетела Ребекка, на этот раз с эмалированным лотком, где лежали шприц, ватные шарики и антисептик.

Я схватила мистера Хассана за руку. Моя грудь теперь вздымалась так же бурно, как его, дышать стало трудно, но я заставила себя успокоиться и заворковала:

– Все будет хорошо, мистер Хассан. Слышали, что сказал доктор? Сестра уже принесла лекарство. И главный врач сейчас придет.

Не хотелось, чтобы он думал, будто доктор Мишра его бросил.

Мистер Хассан был крупным мужчиной. Стиснув зубы и прикрыв глаза, он одной рукой сжимал грудь и покачивал головой из стороны в сторону. Ребекка быстро протерла сгиб его локтя антисептиком. Но стоило ей поднести к его руке шприц, как мистер Хассан скорчился от боли и случайно ударил ее по руке. Ребекка от неожиданности едва не воткнула иглу ему в легкое, что непременно убило бы пациента. Отдернув руку Ребекки от его груди, я локтем придавила мистера Хассана к кровати, чтобы он не мог пошевелиться, и обнажила недавний шрам от аппендицита. Ребекка застыла с открытым ртом, вероятно, в ужасе представляя, что могло сейчас произойти.

– Ребекка! – окликнула я.

Встряхнувшись, она ввела иглу в вену на сгибе локтя. Пациент мгновенно успокоился. Мы с Ребеккой тяжело дышали, но мистер Хассан уже постепенно проваливался в сон.

Выпустив его, я перевела дух, оправила смявшийся от схватки фартук. Ребекка протирала место укола спиртом. Лицо ее пошло красными и розовыми пятнами.

– Ты не должна была так поступать, – сдавленно пробормотала она.

– Как поступать? – не поняла я.

– Отталкивать меня. Я знала, что делаю.

У меня отвалилась челюсть.

– Ребекка, ты могла воткнуть шприц ему в легкое и убить его, – прошептала я.

– До его легкого было еще очень далеко. – Она до побелевших костяшек вцепилась в эмалированный лоток. – Но если я расскажу настоятельнице, она, конечно, как всегда, встанет на твою сторону. Наверное, даже если ты убьешь кого-нибудь, она тебя оправдает.

Ребекка так быстро выскочила из комнаты, что аж в воздухе засвистело.

Я застыла с колотящимся в груди сердцем. В «Вадиа» у меня нормально складывались отношения со всеми, кроме Ребекки. Все коллеги мне очень нравились. Несмотря на нехватку персонала, мы работали эффективно, во многом потому, что старшая медсестра сколотила из нас настоящий боевой батальон.

– Зато мне вы очень нравитесь. – Доктор Стоддард весело улыбался мне со своей койки. Я и забыла, что он тоже здесь. – Сегодня ночью мне не придется страдать от жуткого храпа. Как думаете, он до самого утра проспит?

Я кивнула, все еще не оправившись от поведения Ребекки. В коридоре раздались голоса, и я очнулась. Сняла карточку мистера Хассана с изножья кровати, записала, что мы с Ребеккой ему вкололи, сколько миллилитров и кто это прописал.

Вошли доктор Мишра и доктор Холбрук.

– Надо было сначала спросить меня, – говорил хирург.

– У него был сердечный приступ. – Доктор Мишра моргал. – Пришлось действовать быстро. И стоило мне понять, что происходит, как я сразу послал за вами.

Хирург с показным терпением отозвался:

– Там, где вы учились, это, возможно, и называется сердечным приступом. А у нас в Англии считают, что это мог быть приступ астмы, боль от повышенного газообразования или язва желудка.

– Я учился в лучшем медицинском университете Британии, доктор Холбрук, – возразил доктор Мишра. – У пациента наблюдались все признаки сердечного приступа.

Но доктор Холбрук не слушал. Он приставил к груди мистера Хассана стетоскоп, оттянул одно веко, изучил шрам от аппендицита.

– Похоже, сейчас все в порядке.

– Потому что мы вовремя оказали ему помощь, сэр.

– Что ж, Мишра. Все это могло плохо для вас кончиться. Повезло!

Хлопнув доктора Мишру по плечу, Холбрук вышел из палаты. Лицо молодого врача потемнело от гнева.

Я понимала, как он взбешен. Высокомерный доктор Холбрук никому не позволял иметь своего мнения. Старшая сестра говорила, он живет в Индии уже тридцать лет и привык все делать по-своему, даже если это неправильно.

Молодой врач обернулся, скользнул взглядом по моему лицу и тут же опустил его на руки, потом посмотрел на больного и произнес:

– Спасибо, сестра Фальстафф!

Я вручила ему карту, он расписался в ней и вышел.

Доктор Стоддард, поманив меня, шепнул:

– Милая девушка, лично я считаю, что этот храпун обязан вам и вашему симпатичному доктору жизнью.

Он весело подмигнул мне.

Шею обдало жаром, а это значило, что и щеки раскраснелись.

– Он не мой симпатичный доктор. Он просто симпатичный доктор. В смысле, я не… Не симпатичный он. Просто…

Я ужасно разволновалась, что было совсем на меня не похоже. Даже пришлось вытереть влажные ладони о фартук.

– Выходит, прежде, чем играть с вами в джин-рамми, мне придется поучить вас блефовать, – ухмыльнулся доктор, показав кривые зубы.

* * *

Сегодня маму ждал объемный «отчет о проделанной работе». Разговор с Мирой о Паоло и Моцарте, сердечный приступ мистера Хассана, тирада миссис Мехта.

А еще, конечно, доктор Мишра. Я вспыхивала от одной мысли о том, что доктор Стоддард назвал его «моим симпатичным доктором». Но об этом я маме не рассказала. Как и о том, что почувствовала, когда врач прикоснулся к моей руке. Она бы сразу начала сочинять лишнее, а я не хотела ее провоцировать.

Ночь выдалась сложная, и, перекусив, я сразу легла. Погладила щеку рукой, которую доктор Мишра опустил на живот Миры. Какие у него оказались сухие, прохладные пальцы…

Через два часа, когда комнату залили лучи солнца, я решила съездить на велосипеде к Индире. Ночью я спрашивала старшую сестру, не звонила ли она. Та нахмурилась, Индира явно ее разочаровала. Она не прислала записки, что простудилась или осталась дома с больным ребенком, никак не объяснила своего отсутствия, и старшей медсестре пришлось задержаться, чтобы подменить ее (что она делала часто, да и должна была делать в соответствии со своими обязанностями). Но подобное поведение было несвойственно до смешного ответственной Индире.

Пока я ехала, шея и складки под коленками у меня взмокли от пота. Семья Индиры жила в бараке, который лет сорок назад построили для заводских рабочих. Ремонтом старого здания никто не занимался, древесина почернела, а кирпичи были все в выщерблинах. Уставшие рабочие спали прямо на полу опоясывающих дом открытых галерей, и мне приходилось через них переступать. Рядом стояла паан-вала, обклеенная афишами фильма, на который вчера звал меня Мохан, – «Дуния на мане». Такого Бомбея англичане не знали. Я стала искать квартиру Индиры. В цокольном этаже возле парикмахерской мне попалась узкая, провонявшая мочой и куркумой лестница. Зажав нос, я вскарабкалась на четвертый этаж. И по дороге все радовалась, как нам с мамой повезло найти дешевую комнату – которую мы важно именовали квартирой – в простом двухэтажном здании возле железной дороги. В любое время суток до нас доносились заунывные гудки, визг, шипение и пыхтение поездов. Через пару месяцев мы привыкли к этим звукам, но все еще вздрагивали вместе со зданием, когда мимо проносился состав. Зато пахло у нас лишь горящим углем, и к этому я вскоре привыкла.

Я постучала в некогда зеленую дверь. Краска облупилась, из-под нее проглядывала прежняя, голубая. А там, где отвалились оба слоя, виднелось дерево. Все стены были в красных плевках любителей паана.

Дверь приоткрылась, и в щель выглянул мужчина с пухлыми щеками и оспинами на носу. К его ноге жалась девочка лет двух-трех. Застенчиво улыбнувшись мне, она стала наматывать на руку розовый подол. Я вспомнила, как, показывая десны, улыбался Раджат, и что-то кольнуло у меня в сердце. Как приятно было во сне прижиматься к его крохотному тельцу. Я ужасно скучала по нему, когда он умер, но ради мамы старалась не подавать виду. Только когда я сталкивалась с маленькими детьми, воспоминания всплывали из глубины, словно ныряльщики, жадно хватающие ртом воздух. Вспоминалось, как он смеялся, будто икал, как любил ерошить мне волосы. Я сглотнула.

Муж Индиры был одет в светло-коричневые брюки и клетчатую рубашку с короткими рукавами, из-под которой виднелась некогда белая майка. Он как раз застегивал на запястье серебристые часы с медными вкраплениями по краям. Смотрел он хмуро, между кустистыми бровями залегли две глубокие складки. Оглядев меня с ног до головы и заметив длинную юбку и блузку, он, очевидно, сообразил, что я наполовину Ангреджи. Лучше бы я отправилась сюда в мамином сари.

– Намаскар. Я ищу Индиру.

– Она болеет.

– Но она не позвонила в больницу. Мы волновались.

– Ей слишком плохо, не может говорить.

Он сверлил меня своими черными глазами. У меня задрожали колени. Я всегда гордилась тем, какая я смелая, а сейчас испытывала тот страх, что Индире приходилось переживать каждый день. Я глянула на девочку. Той уже наскучило смотреть на незнакомку, и она ушла в комнату.

– Можно ее увидеть? Мне нужно знать, придет ли она вечером помочь мне с пациентами.

Я приврала, но, по сути, не так уж сильно. У Индиры имелись свои больные. Я так сильно сжала руки в кулаки, что на ладонях отпечатались маленькие полумесяцы от ногтей. В ушах звенело, но я знала, что никто больше этого не слышит: я, подобно собаке, чувствовала опасность раньше человека.

– Она спит. А я ухожу на работу. – Муж Индиры проскользнул сквозь приоткрытую дверь на лестницу и захлопнул ее за собой.

Потом запер квартиру на ключ и махнул мне рукой, давая понять, что я должна спускаться впереди него. Мне ничего не оставалось, как уйти, не переговорив с подругой.

Когда я вернулась к велосипеду, за которым присматривал пожилой мусульманин, меня так трясло, что я не смогла на него влезть и какое-то время катила перед собой, пока немного не успокоилась.