В понедельник я вышла из поезда на вокзале Santa Maria Novella во Флоренции. Всю дорогу от Парижа я проспала. Разговор с Амитом меня вымотал. Я не могла придумать, как правильно ему ответить, если допустить, что правильный ответ на его вопрос вообще существовал. Что, если бы я сказала, что подожду, пока он не окончит свою миссию? Но кто знает, сколько времени это займет? Как Индия отреагирует на то, что кто-то из ее представителей якшается с человеком с другой стороны?

В былые времена я не уставала, отработав двойную смену в больнице. А теперь за тринадцать часов в поезде совершенно вымоталась. Остановившись у мадам Рено, я сильно сэкономила на жилье, и все же мне следовало быть очень осмотрительной в тратах. Вот почему я не стала брать спальное купе и всю дорогу до Флоренции дремала сидя. Шея затекла. Ноги стали резиновыми. Голова раскалывалась.

Выйдя из поезда, я удивилась тому, как безупречно просто выглядел вокзал. Почти сурово, если сравнить с подобными зданиями в Праге и Париже. Сверкающий травертиновый пол, выложенный полосами белого и красного мрамора, был таким чистым, будто по нему не ступала нога человека. Мужчины и женщины проходили через ничем не украшенные входы и выходы. Даже вывески – Uscita, Tabacchi, Giornali – были выполнены простым шрифтом. Индийская страховая компания в Бомбее тоже располагалась в очень простом здании из железобетона, но, по крайней мере, могла похвастаться барельефами, изображающими женщин в сари и мужчин в тюрбанах. Этот же вокзал создавал какое-то ощущение незаконченности.

Мальчишка в коротких штанишках размахивал стопкой газет и выкрикивал заголовки. Я замедлила шаг и заглянула в Corriere della Sera. По фото и нескольким схожим с французскими словам я поняла, что в поезде смертельно ранили женщину – участницу сопротивления. Похоже, подпольные восстания вспыхивали сейчас везде – в Бомбее, в Праге, в Париже, а теперь и во Флоренции. А что, если Агнес была шпионкой или коллаборационисткой? Я знала, что еду во Флоренцию ненадолго и не успею ничего разузнать. А повидавшись с Паоло, сразу вернусь в Бомбей.

В животе заурчало. В поезде я съела лишь тост и выпила чашку чая. До британского посольства идти было двадцать пять минут, но у меня не осталось сил. Хотелось найти недорогую комнату, бросить в ней чемодан, а потом где-нибудь перекусить.

На противоположной от вокзала стороне улицы высилась стена, обклеенная плакатами с девизом: Credere, Obedire, Combattere. В центре был нарисован мужчина средних лет в военной форме и начищенных черных ботинках; вскинув руку вверх, он открыл рот, видимо, произносил речь. Я поняла, что это Муссолини, чьи фотографии видела в газетах. В Париже завсегдатаи кафе говорили о нем: «Вы слышали, что он хочет примкнуть к Гитлеру?» Внизу плаката напечатано было: Federazione dei Fasci di Combattimeno. Тут и без итальянского становилось понятно, что речь о фашистской доктрине. Люди в Италии, как и в других европейских странах, где я успела побывать, явно постоянно были настороже. Казалось, каждый оглядывается через плечо на невидимого врага.

Я подождала, пока проедет трамвай, потом запряженная лошадьми повозка, и перешла на другую сторону улицы. Если верить Бедекеру, Via degli Avelli должна была привести меня на большую piazza возле церкви Санта-Мария-Новелла. Это место притягивало сотни туристов, и я надеялась найти поблизости недорогой отель.

В переулке слева я заметила на узком здании вывеску «Номера». Контраст между аскетичным с архитектурной точки зрения вокзалом, из которого я вышла, и строением эпохи Ренессанс просто поражал. Повинуясь стрелке, я стала подниматься по лестнице, волоча за собой чемодан, который, казалось, становился тяжелее с каждым пролетом. В нос ударил затхлый запах, словно из сундука, который не открывали лет десять. Наверху обнаружился потертый деревянный стол, на котором лежал гроссбух и нечто вроде фотоальбома. (Я заметила, что из него высовываются уголки нескольких еще не подклеенных фотографий.) Словно по волшебству, из-за занавески появилась пожилая женщина в свободном черном платье и заняла место за столом. Руки она вытирала о повязанный вокруг талии фартук.

– Buongiorno, signora, – сказала она, покосилась на мой безымянный палец и поправилась. – Signorina.

Работая медсестрой в больнице, ты неминуемо встречаешься с людьми разных национальностей. И я нахваталась ключевых слов на разных языках: «добрый день», «привет», «да», «нет», «извините», «пожалуйста».

– Buongiorno. On parle français?

Женщина коротко улыбнулась и пожала плечами. Вокруг ее глаз, оттенком напоминавших желуди, залегли морщины, сразу было ясно, что она прожила долгую жизнь.

Я показала хозяйке один палец, а потом, сложив руки под щекой, сделала вид, что сплю. Она рассмеялась, продемонстрировав дыру на месте одного из верхних зубов. Потом спросила что-то – видимо, сколько ночей я планирую тут провести. Я не знала, как долго растянутся поиски Паоло. Но все же показала ей три пальца.

Женщина кивнула. Открыла гроссбух и развернула его ко мне. В первой колонке стояли французские, испанские, голландские и английские фамилии. По привычке я стала рыться в сумке в поисках паспорта и визы.

Прочитав мой адрес, хозяйка спросила:

– Dall’India?

– Si. – Я вписала фамилию в колонку и с улыбкой подняла на нее глаза.

– Péro… – Она перелистнула страницы и показала мне на запись «Раджи Марти».

Затем изобразила женщину, надевающую сари, – покружилась на месте и перекинула воображаемый паллу через плечо. А после указала на мою юбку. Догадавшись, что она спрашивает, почему я не в сари, в отличие от предыдущей постоялицы-индианки, я расхохоталась. И пожилая женщина весело прищурилась.

Объяснить, почему паспорт у меня британский, а не индийский, было бы слишком сложно. И я просто пожала плечами. Она ответила тем же, потом дала мне ключ, кивнула на коридор и махнула рукой вверх.

Я же погладила себя по животу и рукой сунула в рот невидимую ложку.

– А, – отозвалась она.

Затем отдернула занавеску, и я увидела маленькую столовую. В комнате помещалось три стола, за одним из которых обедала женщина примерно моих лет.

Пожилая хозяйка сказала ей что-то по-итальянски. Та обернулась, увидела меня и произнесла по-английски:

– Обед включен в стоимость. Она приглашает вас к столу.

Моя соседка оказалась американкой.

Я вошла, поздоровалась с ней за руку и представилась.

– Тейлор, – отозвалась она, вяло пожав мою руку.

В тарелке у нее лежало что-то вроде сливочного риса. У меня сразу же потекли слюнки.

– Я только устроюсь и сразу же к вам присоединюсь.

Сложно было не подать вида, как я обрадовалась путешественнице, которая тоже говорила по-английски. Общение на других языках меня жутко выматывало. Я поспешила вверх по лестнице в свой номер. Еще в коридоре догадалась, что обстановка в комнате окажется монашеской, и она вполне оправдала мои ожидания. Распятие на стене, под ним – односпальная кровать, застеленная старым, но чистым покрывалом. Деревянный стул у стола. Больше всего меня тронула одинокая ромашка в маленькой вазочке. Так могла бы украсить комнату моя мама – собственно, она не раз так и делала. Например, когда я поступила в медучилище, и сшила свое первое платье, и выиграла медаль за стометровку в шестом классе. Внезапно меня охватила тоска по дому. По маме. По ее цветам. По ее доброте.

– Привет, мам, – прошептала я.

Когда я вернулась в столовую, Тейлор уже исчезла, синьора-хозяйка налила мне большую миску фасолевого супа с картошкой, помидорами и какой-то зеленью и дала кусок домашнего хлеба с щедрой порцией зубчиков чеснока. Суп она посыпала чем-то вроде сухого сыра. Не дал, конечно, но похлебка оказалась вполне сытной и вкусной.

На десерт полагалось яблоко. Синьора села напротив меня и стала нарезать его на дольки. Кусочек себе, кусочек мне. Яблоко оказалось очень сладким, в Бомбей иногда привозили такие с Гималаев. Ели мы в уютном молчании.

* * *

Единственной подсказкой, где искать Паоло, был тот факт, что он преподавал Мире в Accademia di Belle Arti di Firenze, находившейся на Via Ricasoli. Вооружившись Бедекером, я отправилась туда пешком. Было тепло, почти двадцать семь градусов – погода, привычная мне по Бомбею; я порадовалась, что надела льняную блузку с коротким рукавом. На булыжных мостовых обгоняли друг друга велосипедисты, повозки, автомобили и пешеходы. Куда бы я ни сворачивала, всюду натыкалась на плакаты с Муссолини. Я старалась не обращать на них внимания, но слова Credere, obediere, combattere с каждым шагом превращались в навязчивую мантру.

По дороге мне попалось несколько пекарен, мясная лавка, где с потолка свешивалась освежеванная свиная туша, и кафе, в котором посетители пили капучино прямо у стойки.

Вскоре я остановилась возле здания в итальянском стиле (как описала бы его миссис Нортон, моя учительница в десятом классе, которая была замужем за архитектором). Фасад представлял невероятно гармоничную аркаду. В огромные деревянные двери входили две студентки с планшетами под мышками и болтавшимися на плечах сумками. Я последовала за ними и оказалась в помещении вроде фойе.

Широкая красивая лестница справа вела на второй этаж. Впереди лежал прямоугольный двор, с обеих сторон окруженный аудиториями, где рисовали, чертили и лепили студенты. За открытым окном справа виднелась стойка. За ней спиной ко мне сидела сотрудница и разговаривала с молодой, сильно беременной женщиной, сидевшей за большим столом. В тарелках на столе лежало что-то вроде подушечек из теста под красным соусом, рядом стояла корзинка с хлебом. От еды в воздух поднимался пар. Женщины оживленно беседовали на итальянском, мне удалось разобрать слова «суп», «оливковое масло» и «соль». Может, они спорили о кулинарии?

– Buongiorno, signora, – поздоровалась я, подражая хозяйке пансиона.

Женщина развернулась на стуле. На вид ей было лет пятьдесят. Глаза ее слезились, хоть она и не плакала. Губы были надутые, но не кокетливо, кажется, она просто родилась с таким выражением лица. Женщина склонила голову и посмотрела на меня сквозь стекло низко висящих на носу очков.

– Si?

– Вы говорите по-французски или по-английски, per favore?

Повисло молчание, и я испугалась, что чем-то ее оскорбила. Но через несколько секунд она ответила по-французски:

– Мадам, у нас тут студенты со всего мира. Если хотите, можем говорить по-английски.

– Спасибо, – улыбнулась я. – Я ищу преподавателя по имени Паоло.

– Здесь таких нет, синьора.

– Может быть, он работал здесь несколько лет назад? – Я быстро посчитала в уме. – В тысяча девятьсот двадцать четвертом или двадцать пятом?

Она передвинула очки повыше – почему-то показалось, будто она захлопнула дверь перед моим носом.

– Прошу вас, синьора. Я приехала из самой Индии, чтобы его разыскать.

Она смягчилась. Морщины на лбу разгладились.

– Фамилию его вы знаете?

Я замялась. Только идиотка может приехать в незнакомый город искать человека, не зная его полного имени. Почему Мира не упростила мне задачу?

– Он преподавал молодой художнице по имени Мира Новак.

Сотрудница ничего не ответила, но по тому, как дернулись ее брови, я поняла, что это имя о чем-то ей говорит.

Беременная щелкнула пальцами и на ломаном английском произнесла:

– Она говорит о том повесе! Паоло… – Она шлепнула тыльной стороной ладони о другую, словно подгоняя память. – Паоло, Паоло… настоящий красавчик… Паоло Пуччини! – Она победно улыбнулась.

Женщина за стойкой сердито ответила ей по-итальянски. Кажется, попросила не лезть не в свои дела. А пойти лучше домой к мужу, о нем наверняка пора позаботиться. Но ее подруга не обиделась. Лишь рассмеялась и, если я правильно поняла, ответила:

– Именно потому я туда и не иду.

Администратор снова обернулась ко мне и нахмурилась.

– Моя племянница! Является на работу вся из себя беременная. И постоянно ест. За троих, как мы тут все считаем. – Она вздохнула. – Но она права. К несчастью – или к счастью, – мистер Пуччини больше здесь не работает. – Она сняла очки и развела руками.

– А вы не знаете, где мне его найти?

Снова заговорила беременная. Мне удалось разобрать в длинном потоке итальянских слов Borgo San Frediano.

Женщина с влажными глазами повела плечами и поправила бумаги на столе.

Я терпеливо ждала. Наконец, она сказала:

– Понимаете, у нас очень строгие правила. Паоло сближался со студентками. – Она опустила голову и понизила голос. – Рагацци тоже вели себя с ним слишком вольно. В данном случае речь шла о мисс Новак и La Mama. – Она вперила в меня негодующий взгляд. – Che fiasco! На такое просто не могли закрыть глаза.

Молодая женщина громко прошептала:

– Мама была innamorata в Паоло. – И покачала головой.

Сотрудница наблюдала за мной. И сообразив, что мое лицо так и останется невозмутимым, добавила:

– Va bene. Вы найдете его… – Она обернулась к своей подруге, и та повторила.

– Borgo San Frediano.

Беременная племянница погладила огромный живот.

– В Паоло все влюбляются. И ты этого не избежала, правда, zia Мария? – поддразнила она.

Я кивнула обеим женщинам и развернулась к выходу.

Но не успела еще отойти от окна, как администратор стала отчитывать племянницу за то, что та вечно суется, куда не просят. Молодая женщина рассмеялась, и ее смех эхом отразился от каменных стен.

* * *

Borgo San Frediano находился на другой стороне Арно. Туристы предпочитали останавливаться на берегу реки со стороны Дуомо, чтобы сходить в собор или галерею Уффици. Мне же пришлось перейти по Понте Веккьо в южную часть города, где, как я слышала, все говорили по-английски. Проходя по мосту, я завидовала англичанкам и американкам в струящихся шелковых платьях, костюмах с юбкой и туфлях-лодочках, которые в Европе явно были на пике моды. Их тут называли Inglese, а торговцы всех лавок на мосту предлагали купить тяжелые золотые браслеты и ожерелья. Туристок заманивали в магазины, угощали кофе и миндальными бискотти. Мне жутко любопытно было, каково это, когда у тебя денег столько, сколько у этих женщин.

Лавируя между торговцев, я ускорила шаг.

Оказалось, что улица, где жил Паоло, насчитывала всего два квартала. Я стала ходить по ней взад-вперед в надежде найти… Что? Какие-то признаки существования художника? Или преподавателя рисования? Точного адреса Паоло я по-прежнему не знала. И поняла, что, вероятно, мне придется стучаться в каждую дверь. Сердце колотилось в груди. В стенах больницы я чувствовала себя уверенно, но за ее пределами смелость часто оставляла меня. Набрав в грудь побольше воздуха, я постучала в дверь первого дома. Ответа не последовало. Тогда я постучала в следующую. И в следующую. Если кто-то открывал мне, я спрашивала:

– Паоло Пуччини?

Пару раз хозяева в ответ качали головой, но, наконец, мужчина с метлой в руках указал мне на дом напротив.

Я постучала. Тишина. Обернулась к мужчине с метлой, он кивнул и знаком посоветовал стучать громче. Так я и поступила.

– E adesso? – заревел кто-то сверху.

Я попятилась и запрокинула голову. Из окна высунулся мужчина в заляпанной разноцветными пятнами белой рубахе с кистью в руках. Должно быть, Паоло. Беременная в академии не солгала, он оказался божественно красив. Темные кудри обрамляли смуглое и гладкое лицо цвета ореха. Белая рубашка с закатанными рукавами была распахнута на груди. Я узнала человека с картины Миры «Мужчина в изобилии».

– Mi scusi, signor, – только и смогла выговорить я и перешла на английский. – Я ищу художника Паоло Пуччини.

– Зачем? – с акцентом спросил он тоже по-английски.

Я не хотела рассказывать о Мире на всю улицу, чтобы соседи отдергивали занавески и высовывались из окон. Огляделась проверить, не наблюдает ли за нами мужчина с метлой. Так и было.

Паоло что-то крикнул ему по-итальянски, мужчина постучал по подбородку тыльной стороной ладони и скрылся в доме.

– Мне было бы легче объяснить, если бы вы меня впустили или сами спустились поговорить, – вздохнула я.

– Хотите заказать картину?

– Что? Нет!

– Я сейчас пишу.

– Но у меня есть кое-что для вас. И мне очень нужно вам это отдать.

Он рассмотрел меня повнимательнее и задумался.

– Знаете кафе «Доне»?

– Нет.

Он скрылся в комнате. Потом вернулся с листком бумаги. Положил записку на ладонь, дунул, и та спланировала вниз ко мне.

– Вот адрес. Я закончу, и встретимся там в четыре часа.

Паоло вновь скрылся в комнате.

Я подобрала записку. На листке еще влажными черными чернилами было написано: «No. 81 Via de’ Tornabuoni».

* * *

Мне как раз хватало времени сходить в британское посольство, которое, если верить Бедекеру, располагалось в паре кварталов отсюда. Пульс участился – вдруг там меня ждало письмо от Амита? Я сказала ему, что он может писать мне на адрес британского посольства во Флоренции. А может быть, там мне передадут письмо от доктора Стоддарда? Я не ответила на его последнее послание, просто не знала, что сказать. Его признание что-то изменило между нами, по крайней мере в моих мыслях. Он, как и мой отец, оказался недостаточным. Я же любила лишь ту его сторону, что заботилась обо мне на «Вице-короле» и всегда была добра. Доктор с такой радостью учил меня играть в джин-рамми, пить портвейн и есть икру, доверять инстинктам, когда играю в карты. Он разбудил во мне дерзость, о существовании которой я и не догадывалась. И прислал Амита ко мне в Париж. Как я могла принимать одну половину человека и отвергать другую?

Но… разве не то же самое я порой думала о маме? Любила ту ее часть, что готовила мне нимбу пани, когда я болела. И втайне презирала ту, что, ослепленная любовью, допустила мое постыдное существование. Я не хотела в равной степени любить и ненавидеть одного человека. Не хотела давать воли этим некрасивым мыслям.

Я даже не заметила, что уже подошла к зданию посольства, стою у дверей, сжав кулаки, и смотрю на брусчатку у себя под ногами.

Со мной заговорила какая-то женщина. Я подняла глаза. Она придерживала рукой дверь и спрашивала, хочу ли я войти. Я прошла за ней в здание.

В посольстве меня ждало письмо от сына доктора, Эдварда Стоддарда. Я прочла его, спускаясь вниз по лестнице.

Дорогая мисс Фальстафф!

В этом конверте два письма. Одно – от отца, который часто о вас говорит и всегда в самых восторженных выражениях. А второе – вот это – от меня.

Надеюсь, вы не сочтете меня наглецом за то, что пишу вам лично, но у меня ощущение, что я знаю вас так же давно, как мой отец. Он рассказал мне о вашей матери-индианке и отце-англичанине. Пожалуйста, не сердитесь на него за это. Я едва не силой вытащил из него эту историю, постоянно расспрашивая о вас. (Теперь я боюсь, что вы и на меня рассердитесь.)

Когда вернетесь в Бомбей, я надеюсь, вы окажете нам честь, почтив нас своим присутствием. Так получилось, что меня перевели на службу в посольство Великобритании в Бомбее, и вскоре я отбываю туда. Отец поедет вместе со мной. И слава богу, ведь так я смогу и дальше за ним присматривать. В моей жизни он всегда олицетворял самую любящую силу. А когда умерла мать, несмотря на тяжелую работу в больнице, стал заботиться обо мне за двоих. По выходным мы вместе с моряками Коли рыбачили на бомбейском побережье. Часами проектировали и мастерили воздушных змеев для фестивалей. Он договорился с дочерью своего самого близкого друга, чтобы та нанесла мне на запястье ракхи, потому что у меня не было сестер, которые могли бы пожелать мне здоровья и счастья. И ничто не доставит мне больше удовольствия, чем отплатить ему той же добротой, что он всегда проявлял ко мне.

Если вам понадобится какая-либо помощь, знайте, что я всегда рядом. Мое (наше?) предложение принять вас в Бомбее в нашей скромной обители останется в силе до тех пор, пока вы не ответите нам прямым отказом.

Ваш друг,

Я вышла из посольства, пересекла дорогу и приблизилась к каменному парапету, за которым спокойно катила воды Арно. Посмотрела на серую воду внизу. Конечно, лица в отражении было не разобрать, но я знала, что мои щеки пылают. Сначала Амит, теперь Эдвард? Что бы сказала мама о таком повороте событий? Та, что желала мне лучшего, но самым выгодным вариантом считала Мохана? Как жаль, что ты не поехала со мной в путешествие, мама! Тебя бы ждало столько приятных сюрпризов!

Заглянув в конверт, я достала второе письмо.

Моя дорогая девочка!

Вы прочтете это уже во Флоренции. Обещайте, что заглянете в Уффици и особое внимание уделите тайному проходу ко дворцу Питти. Сколько историй мог бы рассказать этот коридор! Я часто думал, как здорово было бы устроить такие тайные галереи в больнице, чтобы мы могли там отдыхать от навязчивых пациентов или оплакивать любимых больных, которые только что отошли в мир иной. И попробуйте сказать, что вам ни капельки не нравится эта идея!

Вы не ответили на мое последнее письмо. Понимаю, вы, должно быть, негодуете (или, смею надеяться, всего лишь немного сердитесь) из-за того, как бессердечно я предал свою невесту Элизабет. Заверяю, что поделился с вами этой очень личной историей лишь с одной целью: показать, что ваш отец тоже может отчаянно трусить от мысли, что ему бы надо загладить перед вами вину.

Вы, моя дорогая, очень мужественный человек. Сумели выстоять там, где выстояли бы очень немногие дети, выросшие без отца. Вы взялись за невыполнимую задачу ради художницы, которая так вам полюбилась. Одна отправились в путешествие. Многие женщины – европейки и индианки – ни за что бы на такое не решились. Я не сомневаюсь, что вы добьетесь цели. Ведь вы так решительны (и безрассудны, уж простите меня, старика). И ваше мужество помогает вам противостоять врагам.

Я рассказывал вам, что несколько лет назад искал Элизабет? С возрастом начинаешь пересматривать свои решения и стремишься искупить грехи. Я узнал, что она так и не вышла замуж. Вероятно, это моя вина. Я все хотел написать ей письмо с извинениями за мой непростительный поступок, но так и не сделал этого. Даже не знаю, возможно, оно бы помогло лишь мне, немного облегчило чувство вины. Но, может, и ей полезно было бы узнать, что столько лет спустя я все еще раскаиваюсь в том, что сделал. Наверное, я уже никогда этого не узнаю, ведь мне так и не хватило смелости написать ей.

Теперь ваша очередь, дорогая Сона. Я убеждаю вас поехать к отцу не потому, что ему от этого станет легче, но потому, что легче станет вам. Пока вы не поговорите с ним, обида вас так и не отпустит.

Вы знаете, что на военной форме есть пуговицы с номером полка? На фото, которое вы мне показали, ваш отец в форме. Эдвард немного покопал и выяснил последний известный адрес Оуэна Фальстаффа. Вы сочтете меня занудой за то, что я наседаю на вас с этим, но уж простите старика, хорошо?

Подумайте о том, что я сказал, еще раз. Надеюсь, вы решитесь. Если захотите узнать адрес или вам понадобятся деньги, пожалуйста, напишите Эдварду. Он будет счастлив получить от вас весточку. С самого вашего отъезда только о вас и говорит.

Счастливого пути, моя дорогая!

С любовью и дружбой,

Я сложила письма и убрала обратно в конверт. На площади Дуомо зазвонили церковные колокола, напомнив мне, что, если я хочу к четырем успеть в кафе «Доне» на встречу с Паоло, нужно поторопиться. Я прошла по Ponte Santa Trinita, потом – мимо впечатляющего кирпичного здания с зубчатым навершием. На маленькой бронзовой табличке у входа значилось Officina di Salvatore Ferragamo. Я читала об этом мастере обуви в путеводителе Бедекера. Здание стояло на маленькой площади, к которой вела Via de’ Tornabuoni.

По обеим сторонам улицы высились дома, совсем не похожие на ту развалюху, где снимал свою студию Паоло. Если верить путеводителю, пять веков назад, в эпоху Ренессанса, тут строили дворцы состоятельные граждане. В цокольных этажах сейчас располагались бутики (у входов топтались привратники, готовые распахнуть двери перед покупательницами) и кафе. Окна в верхних этажах были задернуты шторами, вероятно, тут находились апартаменты. Я прошла мимо конторы какого-то кутюрье – в витрине было видно, как элегантная женщина указывает на фото в журнале. Иногда мамины клиентки-англичанки тоже просили ее сшить такое же платье, как на картинке в «Вог» или «Мари Клер». Проходя мимо обувного, я услышала, как один из покупателей сказал по-английски:

– Подумать только, на что способен был бы мистер Феррагамо, не питай он такую привязанность к уродливым итальянским материалам!

В магазине напротив продавец разворачивала перед двумя покупательницами моток кружева. А впереди огромная афиша приглашала всех на выставку в Джиотто, где будут представлены картины художника, вдохновлявшего Миру.

Наконец, я добралась до кафе «Доне», где, по словам Бедекера, любили проводить время экспаты, скупившие дома в этом районе. В зале оказалось столько народу, что трудно было протиснуться между столиков, не задев ничью шляпу.

Я стала оглядываться в поисках Паоло, но ни за одним из столиков его не обнаружила. Отойдя к стойке подождать, я стала разглядывать пирожные в стеклянной витрине, думая, что им тут явно не хватает ярких индийских апельсинов, зеленых фисташек и желтых митхаи. Тут подавали желе, птифуры, печенье, все виды бискотти и нечто под названием тирамису – я даже тихонько попробовала произнести это слово вслух. Пирожное представляло собой несколько слоев теста и крема, щедро посыпанных какао. У меня прямо слюнки потекли.

С трудом оторвавшись от витрины, я огляделась по сторонам. Какая-то пара ушла, и я заняла опустевший столик, из-за которого хорошо просматривалась улица. Слева от меня читал газету Osservatore Romano пожилой джентльмен в легком костюме. Перед ним стояла крошечная чашка кофе. К мужчине подошел официант в черно-белой форме, наклонился и что-то шепнул ему на ухо. Тот поднял глаза. Я разобрала отдельные слова.

– Я буду читать, что хочу… Я не боюсь… Плевать мне на фашистов…

Официант откашлялся и вернулся к витрине с выпечкой.

Паоло я ждала целый час, потягивая капучино – он понравился мне куда больше, чем другие виды кофе, которые я пробовала в Европе.

– Синьорина?

Я подняла глаза. И если бы не сидела, наверное, пошатнулась бы. Вблизи Паоло оказался еще красивее. Несколько темных непослушных локонов падали ему на лоб. А эти четко очерченные губы! Нижняя – пухлая подушечка с ямочкой посередине. Рот его был обрамлен усами и бородкой, которые на другом человеке, возможно, смотрелись бы нелепо, но его делали похожим на современного Али-Бабу. Прямой, абсолютно симметричный нос. Глаза, придававшие ему одновременно сонный и настороженный вид. Интересно, десять лет назад, когда Мира впервые его увидела, он был еще прекраснее?

– Так у вас есть что-то для меня? – Между большим и указательным пальцем он сжимал тлеющую сигарету.

Я попыталась встать, но было так тесно, что лишь криво поклонилась, как дура.

– Я… Сона Фальстафф.

Он кивнул и сел. Жестом попросил официанта принести две чашки кофе.

– Я ухаживала за мисс Новак.

– За Мирой? – Его голос подскочил вверх на октаву. – У нее все в порядке? Мы уже несколько недель не получали от нее вестей и очень волнуемся. – Схватив меня за руки, он подался вперед и почти коснулся лбом моего лба. – Прошу, скажите, что с ней и ребенком все нормально.

То есть он знал, что Мира беременна? Паоло так разволновался, что мне вдруг показалось неправильным обсуждать случившееся в кафе. Он, должно быть, понял, что я в шоке. Смял в пепельнице сигарету.

– Давайте лучше уйдем отсюда.

Он бросил на стол пару монет.

Пройдя шагов двадцать, мы оказались у входа в круглый дворик. Перед дверями палаццо стояли припаркованные автомобили «Альфа-Ромео» и «Мерседес-Бенц». Двери в здание обрамляли фрески, изображавшие поливающих цветы девушек. По стенам стелился плющ. Я заметила четыре деревянных почтовых ящика. Значит, в доме было четыре квартиры.

Паоло придержал входную дверь и жестом пригласил меня войти. Мы поднялись на лифте на четвертый этаж.

– Моей жене не понравится, что вы здесь.

После всех историй о его победах над женщинами я удивилась, услышав, что он женат. И нахмурилась, не понимая, чем оскорбила женщину, которую никогда не видела.

– О, дело не в вас. Так было бы с любой женщиной, на которой я бы позволил себе задержать взгляд. Но она ушла в кино, так что…

Из лифта мы попали прямо в огромную квартиру. Паоло указал на белый бархатный диван, я села. Напротив стояли два бледно-голубых кресла. Хромированный журнальный столик плохо вписывался в старинный интерьер комнаты с высокими потолками и окнами, оштукатуренными стенами и причудливой лепниной. Я задумалась, кто играл на стоявшем в углу огромном пианино. С середины потолка свешивалась хрустальная люстра.

– Расскажите мне о Мире. – Паоло так и не сел.

Я решила, что стоит побыстрее сорвать с раны пластырь.

– Мистер Пуччини, простите, что привезла такие печальные вести. Мисс Новак скончалась несколько недель назад.

Паоло пораженно уставился на меня, посреди его лба залегла морщина.

– Что? Но почему?

– Ее привезли в больницу с выкидышем.

Он прикрыл рукой рот. Глаза наполнились слезами. Потом он перекрестился.

– Малыш… Как это произошло? Как женщина может умереть от выкидыша в 1937-м?

Вдруг дверь лифта распахнулась. Вошла женщина в простом черном платье, подчеркивающем ее пышные формы. Должно быть, супруга Паоло. На вид она была на добрых лет десять старше его. Мне случалось встречать пары, где сильно старше были мужья, но такие – никогда. Если Паоло было за сорок, жене точно не меньше пятидесяти. Фигуру она сохранила, но лицо слегка оплыло и икры отяжелели. Брови супруга Паоло выщипывала в ниточки, а губы красила красной помадой.

Паоло все так же молча стоял посреди комнаты.

Женщина сняла широкополую черную шляпу и придирчиво осмотрела себя в барочное зеркало, висевшее над буфетом.

– Фильм оказался отвратительный. Сплошная пропаганда.

Говорила она в нос, по выговору я определила американку, которых часто встречала в больнице в Индии, – в речи ее не было ничего общего с мелодичными интонациями Паоло.

Женщина, потянув по очереди за каждый палец, сняла перчатки и положила их на буфет.

– Ты не поверишь, кино было про еду! – Она продолжила, имитируя итальянский голос за кадром. – Муссолини считает, что поэзия и музыка помогают обострить вкус пищи. – Она рассмеялась и скинула туфли на высоких каблуках. – Я думала, Флоренс Фостер Дженкинс после пригласит нас всех к себе слушать ее ужасное пение. Но, слава богу, мне удалось удрать!

Наконец, она обернулась и увидела меня.

– О. – Она вопросительно посмотрела на Паоло и жестко спросила: – А это кто?

И застыла, переводя взгляд с меня на своего мужа.

Паоло явно плохо соображал.

– Эта женщина ухаживала за Мирой. Мисс Фальстафф, это моя жена Уитни.

– Ухаживала за… Зачем? – прищурилась Уитни.

Я спокойно встала. Такой тип женщин был мне знаком, они легко впадали в истерику.

– Я была ее медсестрой, мэм. В бомбейской больнице «Вадиа».

Уитни, так и стоявшая у буфета, снова спросила:

– Зачем?

– Я там работала, мэм, – растерянно отозвалась я.

– Да нет же, гусыня! Зачем там оказалась Мира?

Я посмотрела на Паоло. Это он должен был сообщить новость жене. Но, похоже, он не в силах был оторвать глаз от пола.

– Кто-нибудь объяснит мне, что случилось? – Уитни снова посмотрела на своего мужа. – О боже! Что-то с ребенком? Паоло! Малыш в порядке?

Я переводила взгляд с нее на Паоло. Мира, кажется, что-то говорила о том, что надо сообщить Паоло о выкидыше. Но какое ко всему этому имела отношение Уитни? Я не понимала, что происходит, и не хотела понимать. Шея горела, я надеялась, хозяева дома не заметили, как я вспыхнула.

Уитни застыла с раскрытым ртом, потом обернулась к мужу.

– То есть ребенка больше нет?

Паоло неверяще посмотрел на жену.

– Миры больше нет. Мира простилась с жизнью. Лучше об этом подумай. – Его лицо потемнело от гнева.

Супруга же в изумлении вскинула выщипанные брови.

– Но мы должны были получить ребенка. У нас должен был быть ребенок. Мы заключили сделку.

– Но Мира…

Уитни подскочила к нему и ткнула пальцем с розовым ногтем ему в грудь.

– Мне плевать на Миру. И всегда было плевать. Если у нас не будет ребенка, мы не получим это. – Она широко раскинула руки. – Не получим квартиру. Не получим ежемесячное пособие. Придется жить лишь на то, что приносят твои… картины… если их можно так назвать.

Паоло сдвинул брови.

– Это еще что значит?

– Бога ради, Паоло, – отмахнулась его супруга. – Ты делаешь копии знаменитых полотен.

– Ты же сама хотела, чтобы я этим занялся. – У Паоло затрепетали ноздри.

– Потому что твои картины не продаются, caro! Я думала, ты станешь успешным художником, как Чирико.

Она приложила руку ко лбу. Паоло стиснул зубы. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут Уитни сообразила, что я все еще здесь, и обернулась ко мне.

– Есть что-то еще, что вы должны нам поведать?

Я вспомнила о картине в сумке, но решила, что неразумно будет отдавать ее Паоло при жене.

– Нет. Мне… мне пора. – Я направилась к двери. – Мистер Пуччини, может быть, вы меня проводите? Уже темнеет.

– Конечно.

Показалось или он вздохнул с облегчением? Видно, решил, что с женой лучше поговорит позже. Мы ушли прежде, чем Уитни успела возразить.

В лифте Паоло достал из кармана рубашки пачку сигарет. Назывались они Nazionali, Паоло выбил одну и потянулся за спичками.

– Из-за него нам даже сигареты приходится курить итальянские, – пробормотал он. – На вкус как коровья моча.

Вероятно, он имел в виду Муссолини.

Мы пересекли двор, вышли на улицу, и Паоло снова заговорил:

– Этот палаццо принадлежит отцу Уитни. Он американец. Судоходный магнат. По дешевке купил здание у итальянской семьи, разорившейся при падении фондового рынка. Потом разделил его на четыре квартиры, в одной из которых мы и живем. Я никогда ему не нравился. Вероятно, не такого мужа он хотел для дочери. – Паоло вздохнул. – Он позволит нам жить в квартире и оставит Уитни в наследство здание, но только если мы подарим ему внука. У нас с Уитни не может быть детей. Вот почему Мира решила нам помочь.

Мы остановились под фонарем, я обдумывала новую информацию, он же всматривался в меня. Значит, Мира хотела отдать ребенка Пуччини? Наверное, люди нередко заключали такие соглашения с парами, которые не могли иметь детей. Но меня эта история поразила не только потому, что прежде я с таким не сталкивалась, но и потому, что тут была замешана Мира, женщина, которая ни при каких условиях не хотела рожать.

– Но как? – пробормотала я, когда голос ко мне вернулся.

– В каком смысле?

– Разве ее муж не стал бы претендовать на ребенка? Он ведь посчитал бы, что это его малыш, верно?

Паоло с несчастным видом вздохнул.

– Слушайте, давайте встретимся завтра? Я все вам объясню. Сейчас не лучший момент. Уитни подумает то, что всегда думает, когда я провожу слишком много времени с женщиной. Мне нужно возвращаться к ней.

– Конечно.

Он потер подбородок.

– Мы с Мирой встречались в парке Каскине. Он… находится на берегу Арно…

– Я найду.

Я поняла, что ему трудно сосредоточиться.

– Там есть статуя индийского принца. Можем встретиться… скажем, в десять. В это время я обычно работаю в студии.

То есть он сможет улизнуть, чтобы жена ничего не заподозрила.

– Договорились.

Мне даже думать не хотелось, какая горячая дискуссия ждет Паоло по возвращении домой.

* * *

Следующим утром я отправилась на поиски статуи принца в парке Каскине на другом берегу Арно. Сам парк протянулся вдоль реки на три мили. Я прошла сквозь заросли кленов, дубов, вязов и сосен. Было тихо, лишь несколько флорентийцев, негромко переговариваясь, прогуливались по лугам.

Паоло опаздывал, и я стала читать текст на постаменте статуи. Оказалось, индийский принц Раджарам II посетил Флоренцию во время поездки по Европе, тут он заболел и умер. Его кремировали, а пепел развеяли над Арно, несмотря на протесты католической церкви, не желавшей, чтобы реку загрязняли останки язычника – пускай даже и королевской крови.

– Теперь вы понимаете, почему Мире так здесь нравилось. – Обернувшись на голос, я увидела Паоло, он указал на статую. – Она напоминала ей об Индии. Мира обожала бросать вызов условностям. Если вы правда знакомы – были знакомы – с ней, то в курсе, что это и делало ее особенной.

Он был прав. Мире наверняка нравилось такое проявление неповиновения, как нравился тихий вызов, который индийцы бросали британским властям. Паоло смотрел на воды Арно, а я разглядывала его. Сразу было ясно, этот человек понимал Миру как никто.

На нем снова была заляпанная красками белая рубаха с закатанными рукавами (может быть, вчерашняя). Я старалась не смотреть на черные, как у Амита, волоски на его предплечьях. Подавить нелепое желание пригладить их. Мимо прошли мужчина и женщина. Оба обернулись на ходу и улыбнулись ему. Даже мужчины реагировали на его красоту.

Мы решили пройтись вдоль цветников.

– Сюда мы с Мирой приходили делать наброски и писать красками. Это было единственное место, где ее не искала мать. – Он помолчал. – Она была мне очень дорога, понимаете?

Я удивилась. От друзей Миры я слышала, что это она любила Паоло, но о его чувствах к ней никто никогда не говорил.

Он остановился и обернулся ко мне.

– У меня нет своих средств. Я не могу встречаться с женщиной, которой нужна поддержка. – Взглядом он умолял меня понять его.

– Но ведь Мира была из богатой семьи.

– Ее родители были богаты, но мать лишила ее содержания, как только мы с ней…

Ну конечно! Странный любовный треугольник между Мирой, ее матерью и Паоло!

Паоло отвернулся. Закрыл лицо ладонью.

– Все так запуталось. Ее мать не оставляла меня в покое. Хотела эксклюзивных отношений – только она и я, а я этого не желал. В то время.

Он покосился на меня, проверяя, поняла ли я намек. Я поняла. Паоло любил ложиться в постель то с одной женщиной, то с другой. А когда встретил Уитни, способную взять его на содержание, женился на ней. Немудрено, что его жена всегда была настороже. С таким красивым мужем, наверное, отбоя не знаешь от всяких хищниц.

Я принесла с собой свернутую в трубку картину «Мужчина в изобилии».

– Мира оставила ее вам.

Он взял у меня полотно.

– Она всегда мне нравилась. Кажется, это было первое, чему я ее научил, – делать мазки в стиле Сезанна. Освоив этот навык, она тут же попросила позировать ей.

Он улыбнулся приятным воспоминаниям.

– Думаете, супруга позволит вам ее повесить?

– Пожалуй, полотно останется у меня в студии, – улыбнулся он.

– Еще Мира оставила картины Жозефине Бенуа из Парижа и Петре Хитциг из Праги. Вам знакомы эти имена?

– Да, конечно. Она о них рассказывала.

– Как я понимаю, вы поддерживали связь даже после того, как она вышла за Филипа Бартоша?

– Мы виделись каждый раз, как она приезжала в Италию. Мира это Мира. Веселая. Живая. Не думаю, что они с Филипом подходили друг друга как пара. Она, как всегда, хотела позлить мать, вот и вышла за человека, которого та не одобрила бы. Уже через год после свадьбы ей стало скучно с Филипом.

Мы шли вдоль богато украшенной каменной ограды, обрамлявшей памятник принцу. Вокруг цвели ирисы всех оттенков. Дорожки были обсажены маргаритками, лилиями и гиацинтами. До меня донесся запах душистого горошка. На противоположном берегу реки в охристых лучах сияла Флоренция. И свет этот напомнил мне Индию. А может, все дело было в здешних жителях. Они двигались спокойно, никуда не торопились, в любую минуту готовы были остановиться поболтать с другом или поглазеть на прохожих с парковой скамьи.

Я залюбовалась павлиньими украшениями и барельефами над навесом статуи. Почувствовав спиной тепло чужого тела, осознала, что Паоло остановился позади меня. Я обернулась. Он стоял так близко, что наши руки соприкоснулись. Может быть, в то мгновение я попыталась прожить кусочек жизни Миры? Не будь Паоло женат, возможно, я бы закрутила с ним интрижку?

– Если я вообще когда-либо влюблялся, то только в нее, – задумчиво произнес он. – Я даже сейчас ее слышу. Чувствую. Ощущаю ее запах. Она была сама жизнь. Хотела всего и сразу. Хотела испробовать каждого, кто попадался ей на пути. – Он сорвал ромашку и принялся обрывать ее лепестки. – Вы, вероятно, считаете меня Ромео, но это Мира была Джульеттой. Над каждым встречным ставила эксперименты. Чтобы узнать, что получится. – Он рассмеялся.

Я кивнула.

– Из всех ее знакомых, включая Петру и Жозефину, вами она дорожила больше всего. Вы отличались от других. – Я помолчала. – Были ценным призом. Она завоевала то, что не удалось другим женщинам. – Я что-то разболталась, но уже не могла остановиться. – Может быть, вы с ней были слишком похожи? Оба не сомневались, что способны соблазнить любого. Осознание такой силы пьянит.

– Она определенно получала удовольствие оттого, что встряла между мной и своей матерью, – забавляясь, протянул Паоло. – С Виной мы познакомились на выставке в Венеции. Она стала меня добиваться. – Он бросил на землю изувеченную ромашку. – Мира на все шла, чтобы привлечь внимание своей матери. И поняла, что если влезет между нами, мать, наконец, заметит ее. Так и вышло. Ее мать рассвирепела и уехала обратно в Прагу. Мира осталась, но наследства у нее больше не было.

Он с минуту молча рассматривал меня.

– Она рассказывала вам, как забеременела впервые?

Показалось или вид у него стал виноватый?

– Впервые?

– Она тогда бросилась в Прагу к Филипу. Он был ее спасителем. Всегда вытаскивал из неприятностей. К тому моменту он уже получил степень в области медицины, но никогда не работал по специальности. Я все думаю: что, если выкидыш произошел из-за той первой операции, которую провели дома, а не в больнице.

Значит, за много лет до выкидыша Мира уже делала аборт? Месяцем раньше я пришла бы в ужас от этой новости, сейчас же восприняла ее просто как медсестра. Я знала, как опасно делать эту процедуру дома, к нам в больницу часто попадали женщины после домашних абортов. Отсутствие подходящих инструментов, нестерильная обстановка – что угодно могло пойти не так. Бедная Мира!

Мы снова зашагали по парку, под подошвами скрипел гравий.

– Я отвечала за нее в ночные смены, – заговорила я. – Ее привез муж. И по понятным причинам я решила, что это его ребенок.

– Что ж, мисс Фальстафф, наверное, это трудно понять, но я правда хочу ребенка с Уитни. Узнав, что она не может выносить, мы вместе решили обратиться к Мире. Она с радостью согласилась – мы заплатили ей кругленькую сумму, – но сказала, что мы должны как можно дольше скрывать все от Филипа. Обещала со временем деликатно все ему сообщить.

– Рассказать что?..

– Да.

– Что ребенок от вас.

– Да.

– И ваша жена на это согласилась?

Паоло замялся.

– Вначале нет. Но у нас было не так много вариантов. – Он помолчал. – Мы с Мирой уехали подальше от Флоренции и провели две недели в отеле в Милане.

– И подальше от вашей жены.

– Certo. Потом Мира вернулась в Индию, и мы стали ждать. Через месяц она позвонила и сообщила новости. Мы с Уитни пришли в восторг. Беременность протекала хорошо. Мира была здорова. А малыш должен был получиться похожим на меня. Я даже не возражал бы, если бы его кожа была чуть более оливковой. В конце концов, я ведь итальянец. Так что все должно было сложиться отлично. – Он вздохнул. – Как именно Мира умерла?

– От передозировки морфина, – осторожно ответила я.

– Но как? – встревожился Паоло.

Скрывать правду не имело смысла.

– Кто-то забыл в палате пузырек с морфином. В халатности обвинили меня, но клянусь, мистер Пуччини, я не виновата в смерти Миры. – Очень хотелось, чтобы он мне поверил.

Паоло нахмурился.

– Что же тогда могло случиться?

Я не знала, стоит ли делиться своими подозрениями.

– У меня есть кое-какие соображения, но нет доказательств.

Он сморщил нос.

– Подождите. Как она вообще попала в больницу? Мира носила моего ребенка. Мне бы хотелось знать. Во-первых, придется объяснить все Уитни, во-вторых, меня и самого интересуют факты.

– Боюсь, вы уже все знаете, – осторожно подбирая слова, начала я. – Муж сказал, она несколько дней жаловалась на боль в животе и сильную мигрень. Потом у нее началось кровотечение, но она лишь через несколько часов попросила отвезти ее в больницу. Когда ее доставили, мы поняли, что она потеряла ребенка, это очень ее расстроило.

– Ей было очень больно? – встревоженно нахмурившись, спросил Паоло.

– Да, она сильно страдала даже после выкидыша, – поколебавшись, ответила я.

Паоло задумался на минуту.

– Ни Мира, ни Филип не хотели детей. Она всегда говорила, что у нее их не будет.

– Почему же она передумала? Согласилась помочь вам и вашей жене?

Он потер шею ладонью.

– На деньги, которые мы заплатили ей, она целый год могла бы только писать и вообще не продавать картины. Работы Миры хорошо покупали, но после того как родители оставили ее без помощи, денег им всегда не хватало. Филип не работал, но любил дорого одеваться, пить вино и жить в красивых местах.

Неужели Мира решила, что заключила выгодную сделку? Будь она сейчас здесь, я бы спросила ее, стоили ли те деньги необходимости вынашивать ребенка для жены бывшего любовника. А как же достоинство? Гордость? Или я слишком строго ее сужу, как и доктора Стоддарда? Ведь именно так я поступила, когда она поделилась со мной своим раскаянием. Мира, Паоло, Петра и Жозефина жили в мире, от которого я была бесконечно далека. В этом мире действовала другая мораль. Как я могла навязывать им свои убеждения?

Поговорив с друзьями Миры, я стала задаваться вопросом, успела ли хоть немного узнать ее на самом деле. Складывалось впечатление, что Мир существовало сразу несколько. Я знала лишь пару ее сущностей: Миру-художницу и Миру-пациентку. Снова, как и с доктором Стоддардом, я задумалась, можно ли в принципе узнать другого человека до конца. Агнес сказала: все всегда не то, чем кажется. И жизнь преподавала мне этот урок снова и снова.

Мы прошли Флоренцию из конца в конец, город оказался на удивление маленьким. Паоло рассказывал мне разные истории про Миру, со смехом передавал ее точные наблюдения за итальянцами. Он сводил меня в галерею Уффици, где, по его словам, выставлены самые прекрасные произведения искусства в мире. Микеланджело, Ботичелли, Джотто, да Винчи… Подмигнув охраннику, Паоло провел меня в секретный проход Вазари, коридор, через который семья Медичи незаметно пробиралась во дворец Питти. Доктор Стоддард тоже советовал мне в нем побывать. Паоло сказал, Мира обожала назначать ему быстрые свидания здесь, между Рембрандтом и Веласкесом. Радостная и в то же время печальная улыбка тронула его пухлые губы. Я не сомневалась, что он будет скучать по Мире.

Она любила его, и он любил ее тоже, в этом я теперь убедилась. Но ведь любовь не означает, что жизнь непременно надо прожить вместе, верно?

Когда я вернулась в отель, куда более скромный, чем квартира мадам Рено, хозяйка погладила меня по плечу, словно почувствовала, что я расстроена и устала. Она кивнула на занавеску, я прошла за нее и села за маленький исцарапанный столик. Синьора принесла миску пасты и кусок плотного хлеба. Аромат от тарелки шел райский. Паста была полита светлым сливочным соусом и посыпана какими-то темными кусочками. Может, грибами?

– Tartufi, – сказала хозяйка, указав на миску.

– Tartufi? – повторила я.

– Si, si, синьорина. Tartufi. – Она снова кивнула на пасту.

Захрюкала, как поросенок, и сделала вид, будто копает землю. Я не представляла, что она такое изображает, но расхохоталась – уж слишком забавным вышло представление. Она засмеялась тоже. Тяжесть в груди рассеялась, и я впервые за день почувствовала себя хорошо.

* * *

Ночью, лежа в кровати, я говорила с мамой. Я справилась, мам. Я сделала то, о чем просила Мира. Проехала тысячи миль до мест, в которых никогда не бывала, ела блюда, о которых никогда не слышала, бродила по городам, паркам и переулкам, куда раньше не решилась бы пойти. И отыскала трех самых дорогих ей людей. Иногда мне было жутко страшно. Иногда одиноко. Случались и сюрпризы: одни меня порадовали (Эдвард и Амит), другие испугали (Агнес и мужчина в «Ротонде»). Мне вспомнилось чертово колесо, на котором ты катала меня, шестилетнюю. Чем выше мы поднимались, тем становилось страшнее, но и интереснее. А на самом верху ты показала мне здания, парки и озера, которые я до сих пор видела лишь на карте. Когда же мы спустились, мне больше всего на свете захотелось взлететь обратно. Вот чем я хочу заняться, когда вернусь в Бомбей. Больше я не буду держать все в себе. Пусть люди увидят, кто я такая, а я постараюсь узнать, каковы они. Я буду совершать поступки, которых не совершала никогда прежде. Буду заниматься тем, чем мы могли заниматься вместе все эти годы. Например, устрою пикник на Ожерелье Королевы. Пойду на дневной спектакль в Регаль. Отправлюсь на пляж Чаупатти запускать воздушных змеев. Мне пришло в голову, что я могу работать частным образом, ухаживать за кем-то вроде доктора Стоддарда. Уверена, Эдвард, добрейший человек (он бы тебе понравился, мам), мне в этом поможет. Но есть еще Амит. Прости, что скрывала от тебя чувства к нему. Просто хотела немного побыть с ними наедине. Но ты, думаю, и сама догадалась. От тебя сложно было хоть что-то утаить.

Я вдруг поняла, что улыбаюсь, представляя, как мама слушает рассказ о моих планах.

И вдруг перед глазами без разрешения возник доктор Стоддард и произнес: «Разыщите отца!»

Но это же нелепость! Зачем мне его искать? Для меня он навсегда останется повесой и предателем. Ральф Стоддард считал, что отцу не хватило смелости со мной встретиться. Неужели поездка в Англию это подтвердит? А как насчет его английской семьи? Они будут в шоке? Разозлятся? Выгонят меня из дома, обзовут лгуньей, фантазеркой или охотницей за чужими деньгами?

Окажусь ли я тоже трусихой, если не встречусь с отцом лицом к лицу? Ведь я в Европе, до него всего полдня пути, и у меня наконец появился шанс высказать все, что я о нем думаю. А я что же, не осмеливаюсь это сделать? Или боюсь, что, увидев его, утрачу решимость и вместо того, чтобы толкнуть его в грудь, брошусь к нему в объятия? Мне хотелось и дальше его ненавидеть. Ненависть к нему была единственной константой в моей жизни. И я не хотела ее терять. Но кто знает, когда я снова попаду в Европу после возвращения в Бомбей? Это был шанс. Стоило ли мне им воспользоваться?

На следующий день я собиралась отправиться обратно в Индию через Алжир, сначала на поезде, а потом на корабле. Я уже ходила в бюро путешествий. Сотрудница помогла мне подобрать самый дешевый маршрут. Денег у меня оставалось ровно на билеты. Но я отчего-то засомневалась.

Ехать или не ехать? Мне предстояло принять самое важное решение за всю мою жизнь.