Дом Оуэна Фальстаффа стоял в ряду точно таких же аккуратных и компактных двухэтажных строений с черными входными дверями, латунными дверными молотками и блестящими металлическими оградками. Одинаковые домики высились плечом к плечу ровненьким строем, как спички в коробке. Входную дверь и тротуар разделяли три шага, добраться до нее с противоположной стороны улицы, где стояла я, можно было за шестнадцать шагов. И это путешествие, похоже, было мне не по силам.

Перед отъездом из Флоренции я послала телеграмму Эдварду в английское посольство в Бомбее с просьбой прислать адрес моего отца. Он тут же ответил вопросом, не нужно ли помочь мне деньгами. Я мгновенно ощетинилась от такого предложения. Не терпела благотворительности. Денег я попусту не тратила. С сотрудницей бюро путешествий мы подсчитали, что я смогу доехать до Англии на сумму, которую отложила на обратный путь в Бомбей. Что будет дальше, никто не знал. На дорогу домой мне уже не хватало. Я не представляла, как выкручусь, но решила придумать что-нибудь по ходу. До сих пор ведь я справлялась, верно?

Отца я, конечно, ненавидела, но мне всю жизнь хотелось побывать в Лондоне. Ведь кое-что в нем было такое же, как в Бомбее. Двухэтажные автобусы. Трамваи. Шныряющие среди машин велосипеды. Полицейские в шлемах и белых перчатках, регулирующие движение посреди улицы. Продавцы мороженого с тележками. Здания с фронтонами, готическими башнями и колоннами вроде вокзала Виктория. Однако погода стояла пасмурная, небо было серым, и Лондон показался мне мрачным и бесцветным. Вместо женщин в лаймово-зеленых сари с длинноусыми джахарус улицы тут подметали мужчины в куртках и шляпах. Люди в Лондоне не прогуливались по городу без цели. Они спешили по делам, словно каждый торопился выполнить очень важную миссию. И не мог тратить время на любезности.

Я задумалась, сколько времени уже разглядываю отцовский дом. Строение пугало ослепительной белизной, чем сильно отличалось от гостеприимных индийских домов, даже таких, как резиденция Сингхов. Я могла бы оказаться на крыльце, просто несколько раз переступив ногами. Мысленно я так и делала. Представляла, как моя воображаемая версия поднимается по ступенькам, берется за молоток, поднимает кольцо и бьет по латунной пластине. Тук-тук-тук.

Краем глаза я уловила движение за занавеской в правом окне. И, не задумываясь, развернулась и пошла прочь. В конце квартала остановилась, задыхаясь, склонилась над водосточным желобом, и меня вырвало. Из носа текло. Я вытащила из кармана платок, вытерла лицо. Почему я не могла заставить себя постучать в дверь? Последние несколько недель я была отважной, как никогда в жизни: уехала из дома, от матери, из родной страны. Преодолевала один психологический рубеж за другим, а здесь, возле дома отца, вдруг сдалась. И не могла найти в себе ни крупицы храбрости, чтобы встретиться с ним.

Голос в голове твердил: «Ты зашла так далеко. Вернись и заверши начатое. Не будь трусихой!»

Я сглотнула, откашлялась. Обернулась и замерла, увидев, что на меня глазеет маленький мальчик в грязных шерстяных штанишках. В руках он держал футбольный мяч. Неужели он видел, как мой утренний чай выплеснулся на решетку канализации? От стыда я отвернулась.

На этот раз я перешла узкую улицу и направилась к дому номер 1059 по Пинкни-лейн. Я справлюсь! Я это заслужила. Я зашла слишком далеко. Что я скажу отцу, увидев его спустя двадцать лет? Плюну ему в лицо? Дам пощечину? Запла́чу и поведаю, как сильно по нему скучала, как хотела, чтобы он вернулся к нам, ко мне?

Дверь дома номер 1059 по Пинкни-лейн отворилась. Я замерла. На пороге стояла женщина и рассматривала меня. На ней было синее платье в белый цветочек, стянутое на талии белым ремнем, и туфли на каблуках ему в тон.

– Может, войдете? – робко предложила она.

Я открыла рот, потом закрыла. Это она мне говорила? Казалось, меня застукали за чем-то неподобающим. Как ту медсестру, которую начальница застала с сигаретой во время обеденного перерыва.

– Пожалуйста, – добавила женщина с добрыми глазами.

Я заставила себя приблизиться к ней. Ступила левой ногой на ступеньку. Потом правой – на следующую. Снова левой. И наконец остановилась в шаге от нее. Первой жены моего отца.

Теперь я видела морщинки вокруг ее рта и на лбу. Щеки и кончик носа у нее были розовые. На вид ей было под пятьдесят, но по работе в больнице я знала, что светлокожие европейские женщины стареют быстрее индианок.

С минуту мы рассматривали друг друга. Она не сводила глаз с моего лица. Может, искала во мне черты своего мужа. Бог знает. В какой-то момент мне показалось, что она едва заметно кивнула, но я могла ошибаться.

Распахнув дверь пошире, хозяйка свободной рукой одернула платье и, словно я просто зашла к ней в гости, произнесла:

– Я заварю чай.

В передней я увидела лестницу, которая, вероятно, вела на второй этаж. Справа располагалась маленькая гостиная. Диван и два кресла стояли по сторонам каменного камина. Женщина закрыла дверь и жестом предложила мне сесть. Потом опустила голову и, извинившись, ушла готовить чай.

На каминной доске стояли фотографии в серебряных рамках. С одной из них глядел мужчина в британской военной форме с заломленным на правое ухо беретом. Под носом у него росли небольшие усы. Высокий лоб и впалые щеки походили на мои. Это было официальное фото, из тех, что делают в армии. Должно быть, его сделали сильно позже того снимка, что хранился у моей матери. Однако сразу было понятно, что это более зрелая версия того же человека. Годы определенно взяли свое.

Я стала рассматривать следующий снимок. Тот же мужчина, только моложе, в футболке и плавках лежал на песчаном пляже, подперев голову рукой. Он улыбался маленькой девочке, которая сидела к камере спиной. На вид ей было года три – столько же, сколько мне, когда отец уехал из Индии. Этой девочкой могла бы быть я. Я вдруг так затосковала по нему, что заболело в груди. На голову девочка натянула панамку. Мальчик лет пяти-шести, в одних шортиках, лежал, положив голову на ноги мужчины, и косился на фотографа, которым, должно быть, выступала женщина, что встретила меня в дверях. Часы на каминной полке отметили полчаса.

– Брайтон-бич.

Я резко обернулась. Женщина опускала поднос с чаем на журнальный столик.

– Детям там нравилось. – Она оправила сзади платье и села. – Оуэну тоже.

Она налила мне чашку чая и, взяв ее вместе с блюдцем обеими руками, протянула мне.

Казалось, мне все это снится. Эта женщина, приглашение выпить чаю, часы. Меня словно околдовали.

Я взяла у нее чашку и присела на краешек кресла.

– Я боялась, что вы однажды придете. – Не глядя на меня, она стала наливать чай в свою чашку. – И отчасти надеялась, что этого никогда не случится. – Она глянула на меня, в глазах стояли слезы. – Я не знала о вас и вашей матери. – Она снова отвела глаза. – Вернее, не совсем так. Я догадывалась. Чем дольше он оставался в Индии, тем более отстраненными становились его письма. Нужно было что-то придумать, чтобы он вернулся домой. И я сочинила предлог. Сказала, что не справляюсь с сыном и ему нужна отцовская рука. Что если Оуэн не вернется, я отправлю Алистера в военное училище. И он вернулся домой. К семье. – Она сделала глоток.

К семье? А как же моя семья? Как он посмел бросить нас ни с чем, когда сам, похоже, вовсе неплохо жил в Лондоне? Дом, район, обручальное кольцо на пальце его жены… А нам с Раджатом на дни рождения присылал жалкие гроши? Чашка застучала о блюдце. Руки у меня дрожали от гнева.

– Вернулся он другим человеком. Стал чужим. Конечно, детям он обрадовался. Но мне… Что ж, мы переехали, потом еще раз. Надеялись, что поможет смена обстановки. И в итоге все вернулось на круги своя. Дети ходили в школу. Люси посещала уроки танцев. Алистер учился играть в крикет.

Она отставила чашку на стол и руками разгладила подол платья.

– Но однажды я нашла банковские чеки. И фотографию двоих детей. Малыша и девочки лет двух, полагаю, это были вы. Сначала я все отрицала. Потом резко возненавидела его. И вашу мать. Я сожгла его одежду, книги и армейские документы. Сыну и дочери ничего не оставила. Как он мог обмануть не только меня, но и своих детей? Почему любовь к нам не заставила его взять себя в руки?

Я больше не могла ее слушать. Чай остыл. Я встала и поставила чашку на стол. Руки сжались в кулаки.

– Где он?

Она посмотрела на стоявшее на камине фото постаревшего Оуэна.

– Умер семь лет назад. От рака.

В Индии дхоби лупят мокрым бельем о камни, чтобы выбить из него грязь, – шлеп-шлеп! И так же точно шлепнуло у меня в голове, когда жена отца сообщила, что его больше нет. Он умер в год, когда мне исполнилось шестнадцать. Я столько лет его ненавидела. И чего ради? Я даже трусом не могла его обозвать. И извинений получить мне было не от кого.

– Но я двадцать лет получала от него письма.

Женщина прикоснулась к воротнику платья.

– Обнаружив чеки и осознав, что он посылал вам деньги, я пришла в ярость. Ведь все это можно было потратить на наших детей. – Жена отца промокнула губы салфеткой. – А потом я подержала его в руках. Ваше фото. Должно быть, Оуэн большие деньги за него заплатил. На обороте я прочла ваши имена. Сона. Раджат. Вы существовали. И я не могла больше прятаться от этого факта. Ни один ребенок не заслуживает, чтобы его бросили. Я подумала о том, сколько лет вы росли без отца. Пыталась убедить себя, что ваша мать давно вышла за другого. Что у вас все же мог быть отец. Но чем дольше я думала об этом, тем острее понимала, что снова себе лгу.

Ее глаза наполнились слезами, голос задрожал.

– Я вспомнила о собственных детях. Каково бы им пришлось расти без Оуэна? Даже если бы мы развелись и я снова вышла замуж, они знали бы, что отец их бросил. Они старше вас. Они бы это запомнили. И, наверное, тосковали бы по нему и ненавидели одновременно. – Она покрутила на пальце обручальное кольцо. – Думаю, я, наконец, смогла понять, что вы чувствовали. – Она посмотрела на меня увлажнившимися глазами. – Вы здесь, потому что хотели сказать ему, какая он скотина. И проверить, дороги ли ему до сих пор. Того же хотела я, когда он вернулся из Индии. Понять, любит ли он нас по-прежнему. – На ее платье от слез образовалось мокрое пятно.

Женщина посмотрела на фотографии на каминной доске.

– Он не имел права заводить новую семью. И, конечно, понимал это. Так было бы разумно, так было бы правильно. Но ведь по отношению к вам это было бы несправедливо, верно? Благодаря его поступку вы появились на свет. Вы – его часть.

Она помолчала. Выудила из кармана платок, вытерла глаза и нос.

Я все понимала. Но обида тяжким грузом сидела у меня внутри. Теперь я ненавидела не только его, но и ее. Она не пускала его к нам, ко мне, матери и брату. Она знала, что мы существуем – может, не именно мы, но какая-то наша версия, – и заставила его выбирать. Словно у него был выбор. Они были его первой семьей. А нам он достался лишь ненадолго, в аренду.

Когда доктор Стоддард влюбился в Деву, его в Англии не ждала первая семья. Для того чтобы порвать с невестой, ему достаточно было лишь написать ей. Он не обязан был возвращаться домой. Наверное, вот так отец и принял решение. Перед первой семьей, которой он обзавелся задолго до встречи с матерью, у него было больше обязательств. В каком-то смысле общественный кодекс он чтил не меньше, чем военный. Так что же, теперь мне будет проще понять, почему он уехал?

– Но если отец умер, кто же посылал письма?

Ведь не мама же их писала, чтобы облегчить мне страдания. В таком случае ей не было бы так стыдно признаться, что она их хранила. Мама точно верила, что их присылал отец.

– Я. – Женщина снова промокнула глаза, под которыми уже образовались темные пятна от растекшейся туши. – В последние годы мне пришло в голову, что вам, наверное, нужно больше денег. Вы ведь пойдете учиться.

Я сглотнула. Пускай на отца я злилась по-прежнему, но его жена старалась искупить его ошибку. У нее-то не было перед нами никаких обязательств. Выходит, я должна была испытывать благодарность к ней? Сказать спасибо? Но разве несколько фунтов в год искупают ее обман? То, что она соврала мужу, чтобы заманить его назад? Нет, она не искупала его ошибку, а лишь заглушала свое чувство вины. Я решила, что не стану ее благодарить.

– Мой брат был на полтора года младше меня. Он умер вскоре после того, как ваш муж уехал. – Мне хотелось увидеть ее реакцию, хотелось, чтобы ей стало так же больно, как мне, когда я думала о Раджате.

– О. – Слезы еще быстрее побежали по ее щекам. – Мне так жаль.

Я обернулась к фотографиям на каминной полке. Молодой человек в черной мантии и академической шапочке обнимал симпатичную девушку. Оба улыбались в камеру. Я заметила, что она похожа на него, словно отражение в зеркале.

– Это Алистер на выпускном из Королевского колледжа. Люси тогда было восемнадцать. Конечно, с того дня уже прошло много лет. Сейчас Алистеру двадцать восемь. А Люси годом моложе. У нее есть дочь – моя внучка.

Я слышала ее голос за спиной, но он словно доносился издалека. Думать я могла лишь о том, что это дети моего отца. Мои брат и сестра. У меня есть брат и сестра. Брат и сестра наполовину. И я им наполовину сестра. Я едва не рассмеялась. Видно, до конца жизни мне оставаться полукровкой.

Женщина тронула меня за плечо, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– И… извините. – Она отдернула руку. – Я подумала, может, однажды вы захотите с ними познакомиться. У них есть дядя и тетя, но бабушки и дедушки уже умерли. Двоюродных братьев тоже нет. Наверное, было бы неплохо…

Познакомиться с единокровным братом и сестрой? Хотелось ли мне этого?

– Они знают обо мне?

Она снова села на диван, молитвенно сложила руки, коснулась пальцами губ.

– Когда я узнала о вас и вашей матери после смерти Оуэна, я рассказала им.

– И как они отреагировали?

Вообще-то мне не очень хотелось знать. Что, если они из принципа меня возненавидели? За то, что им пришлось делить со мной любовь отца. Отец уже меня отверг. Вынесу ли я, если меня снова отвергнут?

Женщина вздохнула.

– Им не сразу удалось принять это. Алистер очень разозлился. Люси было неловко. Но с тех пор прошло семь лет. Теперь все иначе, думаю. Тогда вы были лишь идеей. А теперь вы настоящая.

Получалось, я зря сюда приехала? Я пока не могла ответить на этот вопрос. Мне не удалось высказать отцу в лицо все, что я о нем думаю. А ведь именно для этого я и прибыла в Лондон, верно?

Я вдруг поняла, что ничего не знаю об отцовской жене, кроме того, что она нас с ним разлучила.

– Как вас зовут?

Она впервые улыбнулась.

– Мэрион, Сона. Меня зовут Мэрион.

– Я подумаю и сообщу вам, Мэрион.

С этими словами я вышла.

* * *

Дом Фальстаффов стоял на севере Челси. Оттуда я пешком пошла в Сент-Джеймс парк. Мне нужно было подумать. Что страшного в том, чтобы познакомиться с братом и сестрой, которые были у меня всегда? Будет ли это означать, что я простила отца, простила их за то, что не пускали его к нам?

Я пробиралась сквозь толпу туристов, собравшихся посмотреть смену караула возле Букингемского дворца. И так глубоко задумалась, что почти не видела, куда иду. Я бы соврала, если бы стала утверждать, что мне совсем не интересно повидать Алистера и Люси. Интересно, они унаследовали от отца то же обаяние, что и я? Похожи ли мы в жестах, в манере речи? А чем отличаемся? В первую очередь, конечно, произношением. Они говорят по-английски без акцента. А одежда? Они наверняка разбираются в моде лучше меня. Довольно ли таких различий, чтобы мы не смогли считать себя семьей?

Я бродила по Пикадилли, наблюдала за машинами, грузовиками и двухэтажными автобусами с рекламой жвачек «Ригли», тоника «Швепс» и страховой компании «Риман» на боках. Над площадью светился билборд «Гиннес вам понравится!». Ветер гнал по улице листовки с объявлением о коронации Георга VI и Елизаветы, прижимал их к бордюрам, закручивал вокруг фонарных столбов, бросал к подножию статуи Эроса.

Для того чтобы остаться в Лондоне и повидаться с братом и сестрой, мне пришлось бы прожить еще несколько дней в хостеле и потратить больше денег. Я даже не знала, где Алистер и Люси живут. А что, если для знакомства с ними мне придется ехать в какой-то другой город? Мэрион сказала, у нее есть внучка. А у меня, выходит, племянница? Мне всегда хотелось большую семью, как у Индиры и Ребекки. Но я не знала, удастся ли мне вырваться из кокона, который сплели для себя мы с мамой, и допустить в свою жизнь других родственников.

Я добрела до Трафальгарской площади. Два полисмена оттаскивали с проезжей части пьяного. Когда на глаза все чаще стали попадаться афиши «Сказки Гофмана» и «Турандот» Пуччини, я поняла, что оказалась поблизости от Ковент-Гардена. И, поддавшись порыву, купила билет на вечерний показ «Тристана и Изольды». Ни наряда, ни денег, чтобы его купить, у меня не было. Я никогда раньше не бывала в опере, но знала, что Мира, мама или Амит не упустили бы такую возможность. К тому же это должно было помочь мне отвлечься от карусели вопросов, круживших в голове.

К концу спектакля я приняла решение.

Нашла отделение почты и отправила телеграмму доктору Стоддарду через Эдварда.

«Теперь ваша очередь», – написала я.

* * *

В парке Сент-Джеймс было так жарко, что мужчины обмахивались шляпами, а женщины юбками. Я сидела на скамейке и слушала, как прохожие жалуются на рекордно высокие температуры.

– Еще ведь только начало июня!

Я улыбнулась, представляя, что бы они сказали о погоде в Бомбее, о жаре и сокрушительной влажности. Над гиацинтами в поисках нектара кружили пчелы. Под деревьями росли душистые колокольчики. Я откинула голову на спинку скамьи, подставила лицо солнцу и стала слушать, как дети выпрашивают у родителей мороженое на палочке.

– Мамочка, я сейчас растаю!

Доктора Стоддарда я учуяла по запаху лосьона после бритья – лаванда, ваниль и дубовый мох.

– Как все прошло? – спросила я, не открывая глаз.

– Не хуже, чем я ожидал.

Я открыла глаза и прищурилась.

Ральф Стоддард, опираясь на трость, тяжело сел на скамью. Никогда еще я не видела его таким усталым. Под глазами набрякли серые мешки. Лоб усеяли пигментные пятна. Щеки раскраснелись от солнца. Казалось, во всем его теле не осталось ни капли жира. Он потер ногу, ту самую, что недавно сломал.

– Говорит, она всю жизнь гадала, что скажет мне, если я вдруг объявлюсь. – Он обернулся ко мне. – Еще сказала, больше всего ее оскорбило, что я женился на темнокожей и завел темнокожего ребенка.

Доктор помолчал. Он знал, что меня, как и его сына, дразнили черно-белой. Его жену большинство англичан действительно назвали бы темнокожей. Это был просто такой способ делить людей на своих и чужих.

– А вы что ответили?

– Пожелал ей хорошего дня.

– И? – Заморгала я.

– И пришел сюда. – Он снял шляпу и смахнул ею муху с моего плеча. – Какой святой покровительствует безнадежным делам, моя дорогая?

– Кажется, святой Иуда, – задумалась я.

– Нужно будет навестить его, когда вернемся в Бомбей.

Я улыбнулась. Получив мою телеграмму, доктор Стоддард немедленно прилетел сюда из Стамбула. Эдвард уезжал в Бомбей, чтобы занять новую должность. И не успей я поймать его отца, он бы вылетел вместе с ним.

– Пару недель назад я получил открытку от Мишры. Из Парижа. – Доктор смотрел на проходивших мимо нас трех девушек в блузках без рукавов, которые смеялись над какой-то шуткой. – Подумал, может, вы там случайно столкнулись.

– Париж город большой. – Я отвела глаза.

Доктор помолчал. Потом кивнул.

– Это точно.

– Вам стало легче? После встречи с Элизабет?

– Что ж… Больше я не жалею, что бросил ее много лет назад. Но нет, легче мне не стало, – сухо ответил он. Потом оперся на трость, поднялся и протянул мне руку. – Поедемте домой, моя дорогая.