Мне было одиноко. Встреча с Петрой расстроила меня, я перестала так уж сильно восхищаться Мирой. Остро не хватало мамы, которая бы приготовила суджи ка халва и прочла мне чудное стихотворение Тагора, чтобы меня утешить. Я скучала по Амиту. И не позволяла себе спросить у доктора Стоддарда, как у него дела. Он бы наверняка догадался, как я отношусь к доктору Мишре, а мне не хотелось делиться своими чувствами. Я скучала и по пожилому доктору, и по Эдварду тоже. Каждый раз улыбалась, вспоминая, как мы танцевали на Гранд-базаре. Хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому я небезразлична. А еще я скучала по Индии, по знакомым ароматам, по людям, по пульсу индийской жизни.

Выйдя в Париже на Gare de l’Est, я отправилась в hôtel particulier, где латунная табличка сообщила мне, что я нахожусь в посольстве Ее Британского Королевского Величества. До сих пор совет Эдварда Стоддарда в каждой стране в первую очередь идти в Британское посольство отлично работал. Если посольство в Праге меня поразило, то здешнее – просто ослепило. Оно было похоже на сказочный дворец – хрустальные люстры, зеркальные стены, позолоченные колонны… Всю заднюю стену занимали окна в пол, за которыми виднелась безупречно подстриженная зеленая лужайка.

Подойдя к стойке, я представилась, и мне вручили тисненый конверт. Письмо было адресовано мне и написано почерком доктора Стоддарда. Никогда в жизни еще я так не радовалась почте.

Моя дорогая девочка!

Я очень рад, что вы столько всего узнали из поездки в Прагу. Надеюсь, вы уже на пути к разгадке секрета самой загадочной художницы. Вы совершенно ничем нам не обязаны. Эдвард сделал для вас то же, что сделал бы для каждого. И мы всегда готовы помочь вам всем, что в наших силах.

А теперь – к делу.

Я вполне понимаю, что вы не горите желанием ехать к отцу, но если вы до конца жизни так и не скажете ему все, что хотели, вы никогда не обретете мира в душе. Знаю, он обидел вас и вашу маму, но не позволяйте ему делать вам еще больнее.

С первой встречи я все хотел рассказать вам кое-что. Об этом не знает даже Эдвард. Но, возможно, моя история поможет вам кое-что понять об отце.

Отправляясь в Индию, я оставил в Англии невесту. И совершенно искренне собирался послать за ней и жениться, как только встану на ноги в Бомбее. Но там я познакомился с Девой. Никогда прежде я не встречал таких женщин. Внутри у нее царило такое спокойствие, что и я переставал нервничать. Я был ужасно подавлен смертью своего пациента в Англии. Конечно, ошибки случаются, но я никогда не думал, что такое произойдет со мной. Мой умерший пациент приходился моей невесте братом. Ее сердце было разбито. И я не мог простить себя. Хотел сбежать как можно дальше, чтобы примириться со своим провалом. Я причинил ей боль. Она простила меня и никогда не винила в смерти брата. И даже не передумала выходить за меня замуж! Но мне хотелось загладить вину. Я уехал в Индию. И влюбился в Деву. Может быть, я подсознательно не хотел возвращаться туда, где по моей вине произошла катастрофа? Или просто увлекся необычной женщиной?

Я женился на Деве. Мы были счастливы. В результате нашего союза на свет появился Эдвард – самое большое достижение в моей жизни. Когда ему исполнилось восемь, Деву сбила машина.

Люди смотрели на нас с Девой так же, как, скорее всего, смотрели на вашего отца с матерью. Словно мы нарушили закон. Совершили какую-то мерзость. Так было не всегда. В прежние времена Британское правительство поощряло подобные браки, чтобы наладить связь и уменьшить напряжение между ними и индийцами. Но этого никогда не произойдет, пока британцы у власти. И смешанные браки стали жертвами.

Нас с Девой окутывало такое облако неодобрения, что мы почти ни с кем не общались. Мы были не единственной такой парой, но кому захочется якшаться с изгоями? Познакомившись с вами, я сразу понял, что вы одна из нас. И вы это подтвердили.

Я часто думаю о том, как ужасно поступил с невестой, сообщив ей в письме, что разрываю помолвку. Струсил и не смог сказать ей обо всем лично. Я так и не вернулся в Англию. Семья не особо хотела поддерживать со мной отношения. Ее родня тоже. Все меня стыдились. И я сам себя стыдился. Сбежал из Англии. А потом сбежал от своего долга перед Элизабет.

Пишу я все это для того, чтобы объяснить, что больше всего в жизни жалею о том, что не встретился с Элизабет и не извинился за свою бессердечность. И почему-то мне кажется, что вашему отцу нужно – просто необходимо! – сказать вам, как он сожалеет о своем бегстве. А раз гора не идет к Магомету… Обещайте, что подумаете об этом.

С любовью и восхищением,

Я долго стояла с письмом в руках. Мимо меня деловито сновали серьезные мужчины в шерстяных костюмах, британские полковники и майоры, секретарши в свитерах и юбках-карандашах. Я же не двигалась с места.

Доктор Стоддард был женат на индианке? Мы провели на пароходе двенадцать дней вместе. Почему он не рассказал мне тогда? Я делилась с ним переживаниями, о которых даже матери не рассказывала, – как меня отвергли в больнице, как от меня отказался отец. Он слушал. Смотрел на меня, как мог бы смотреть отец, – не осуждая, но принимая. А оказалось, он совершил тот же поступок, что и мой настоящий отец, – предал человека, который доверил ему свою судьбу, как моя мать доверила свою отцу. Отца я за это ненавидела. Неужели, доверившись доктору, я снова поступила как дура? Как он мог так легко расположить меня к себе, ведь обычно завоевать мою симпатию было непросто. Теперь же он разом избавил меня от всех теплых чувств.

И еще одна невероятная новость: Эдвард – полукровка, как и я! Я-то думала, он смуглый из-за работы на солнце, а оказывается, он такой от рождения. Неужели он тоже вырос в тени бесчестья? Его так же оскорбляли? Может, он, как и я, часто плакал в объятиях матери? Однако я не увидела в нем той же злобы, которую носила в себе. Может, все дело в том, что его отец, в отличие от моего, остался рядом и воспитывал его даже после смерти своей жены? Эдвард работал не в индийском посольстве, а в британском. Это означало, что благодаря отцу, признавшему сына, у него есть британское гражданство. Так что и привилегии у него были самые настоящие.

Кто-то тронул меня за локоть. Я увидела пожилую женщину с короткими светлыми волосами и носом пуговкой. В юности она наверняка была очень симпатичная. Теперь же лицо ее портили мешки под глазами.

– Боюсь, если вы и дальше будете тут стоять, на вас кто-нибудь налетит, – мягко сказала она. – Плохие новости? – Она покосилась на письмо у меня в руке.

Видимо, решила, что мне сообщили о чьей-то смерти. Я улыбнулась, чтобы разубедить ее.

– Нет-нет. Просто неожиданные.

– Тогда, может быть, пройдете в гостиную, и найдем вам чашку чая? Хорошо?

Я подняла чемодан и прошла за ней в элегантную комнату. Подошел официант:

– Чем могу помочь, мадам Фиппс?

– Чашку чая для леди, пожалуйста. – Официант отошел, и мадам Фиппс обернулась ко мне. – Я могу еще чем-то вам помочь? Вы за проездным документом пришли?

– Нет, мэм. Я пришла, чтобы мне помогли найти жилье. На две или три ночи.

Она покосилась на мой чемодан.

– Конечно, вы же прибыли из… Нет, дайте угадаю – судя по акценту, из Индии?

– Из Бомбея. – Я показала письмо. – Мне посоветовали обратиться сюда. Доктор Стоддард и его сын Эдвард…

– Эдди? – просветлела она. – О, конечно. Он посоветовал вам прийти сюда?

Я кивнула.

Мадам Фиппс улыбнулась.

– Тогда давайте посмотрим, кто сможет вам помочь.

– Вы тоже работаете в посольстве?

– Можно сказать и так, – очаровательно рассмеялась она. – Я супруга посла.

В конце концов мадам Фиппс дала мне адрес своей старой подруги мадам Рено, которая жила одна, но любила хорошую компанию. Я пересчитала оставшиеся деньги. Их должно было хватить на поездку во Флоренцию. Но я слышала, что Париж очень дорогой город, а значит, мне нужно было тратиться очень аккуратно и надеяться, что жилье окажется мне по карману. В худшем случае, решила я, переночую на вокзале.

Я отправилась по адресу и на углу рю Бри и бульвара Распай увидела белое здание с изящными балконами. В нижнем этаже располагалось кафе, возле которого на мощеной мостовой были припаркованы велосипеды. Поначалу я хотела развернуться и уйти – было очень сомнительно, что моего бюджета хватит на такое жилье. Жена посла не назвала мне условия, а спросить я не решилась.

Мадам Рено оказалась изящной женщиной, квартира ее – одна из трех, располагавшихся в четвертом этаже, – вероятно, в прошлом была совершенно роскошной. Продавленный диван был обит великолепным розовым мохером. На персидском ковре протоптали тропинки тысячи гостей. Окна прикрывали давно не стиранные бархатные шторы от пола до потолка. Возможно, на обстановке сказалась Великая депрессия? Мадам Рено на безупречном французском предложила мне занять первую комнату слева от входной двери.

Я весь день таскала за собой чемодан, и у меня разболелась рука. Хозяйка, словно догадавшись об этом, сказала:

– Вы, наверное, устали. Устраивайтесь, а после поужинаем.

На ужин она подала жареную треску с грибами и луком. На гарнир – зеленую фасоль и теплый хлеб. Мадам разлила по бокалам красное вино. Сервировано все было на хорошем фарфоре, ели мы серебряными столовыми приборами. Я застелила колени дамасской салфеткой и задумалась, неужели хозяйка каждый день ужинает вот так? На вид ей было лет шестьдесят, редеющие седые волосы она зачесывала наверх и закалывала в узел на затылке. Носила отлично пошитое платье из черного шерстяного трикотажа, маленькие жемчужины в ушах и очки на толстой золотой цепочке.

– Франсуаза – мадам Фиппс – сказала мне, что вы знакомы с Эдвардом Стоддардом? – спросила она, подняв бокал.

– Да, мадам.

Я сунула в рот кусок рыбы. Приправленная солью и маслом, она просто таяла во рту. Я с самого поезда не ела и умирала от голода.

– Нас познакомил его отец, доктор Стоддард.

– Я не имела удовольствия знать его отца. Но как-то за ужином у Фиппсов сидела за столом рядом с Эдвардом. Очаровательный молодой человек!

Я вспыхнула, но понадеялась, что она не заметит. Почему мне так приятно было услышать, что она считает его очаровательным?

Мадам Рено намазала хлеб маслом.

– Как вам Париж, мадемуазель Фальстафф?

– Такой же прекрасный и соблазнительный, как в книгах Хемингуэя. Или Золя. Или Ги де Мопассана.

– Так вы любите читать, мадемуазель?

– Боюсь, что да. Друзей у меня никогда особо не было.

Я сама удивилась, что поделилась чем-то настолько личным – и не делающим мне чести.

Но мадам Рено только посмеялась. Подняла бокал, и я чокнулась с ней.

– Значит, в этом мы похожи. – Она глотнула вина. – Полагаю, вы приехали сюда не достопримечательности смотреть?

– Нет. Я приехала сообщить человеку о смерти его знакомой.

– Mon Dieu! – Она отложила вилку. – Франсуаза сказала, вы из Бомбея?

Я проглотила стручок фасоли.

– Да, но сообщить эту новость мне нужно лично. А еще передать картину.

– Картину? Звучит интересно. Я могу знать художника?

– Ее звали Мира Новак. В последние годы она писала в основном сцены из жизни индийских женщин и мужчин из сельской местности.

– Да, я слышала о ней. Кажется, тут недалеко недавно проходила ее выставка. Можно взглянуть на полотно?

Я встала из-за стола и открыла чемодан. Развернула «Обещания», вынесла их в гостиную и протянула мадам Рено. Та, промокнув рот полотняной салфеткой, взяла у меня картину.

Потом нашарила на груди очки, надела их и стала неторопливо изучать полотно.

– Хорошая работа. Композиция просто поразительна. Впрочем, сюжет тоже. Мы с мужем ездили в Индию в двадцать втором. Такая прекрасная и неизведанная страна! Нам доводилось встречаться с духовными людьми вроде тех, что изображены на картине. Они целыми днями молились за других.

Она сняла очки, и те повисли на цепочке. Потом дрожащими руками отдала мне картину.

– Индийцы такие приветливые люди. Приглашали нас, незнакомцев, к себе в дом и угощали. – Она хлебнула вина. – Мой муж рад был бы с вами познакомиться, мадемуазель. Он умер в прошлом году.

Ее губы задрожали, но мадам Рено сдержалась и не заплакала. Лишь снова хлебнула вина.

Я взяла ее за руку. Сухая как бумага кожа оказалась теплой. Она сжала мои пальцы. Каждый раз, когда я сталкивалась со смертью во время своей медицинской карьеры, дыра в сердце становилась глубже.

Мы закончили ужинать. Хозяйка стала собирать тарелки, но, когда я захотела ей помочь, возразила:

– Сидите-сидите. Не терплю в кухне посторонних.

Вернулась она с двумя чашками чего-то вроде заварного крема. Украшали каждый холмик три черничины. Выглядело все это очень аппетитно.

– Панна-котта, – объяснила мадам Рено. – Десерт из Италии. Что делать, у каждого свои недостатки, – добавила она, хихикнув.

Я попробовала крем. Сладость оказалась похожа на расмалаи, но легче и нежнее. И все же я не могла насладиться ею в полной мере. Слишком нервничала из-за того, что мои деньги таяли. Я отложила ложку.

– Мадам… прошу простить мою беспардонность… Сколько вы возьмете с меня за жилье? – Я вспыхнула до корней волос, понимая, что задаю вульгарный вопрос. Однако не спросить я не могла.

Мадам скривила губы в усмешке.

– Беспардонность и впрямь! Друзья Франсуазы – мои друзья. А друзей я не прошу платить за гостевые визиты, мадемуазель.

Я только сейчас поняла, что задержала дыхание.

Вечером, прежде чем выключить лампу возле кровати, я снова перечитала письмо доктора Стоддарда. Пыталась понять, прояснилось ли у меня в голове. С одной стороны, доктор был моим другом, который помогал мне за тысячу миль отсюда. С другой, он стал врагом, предателем, как мой отец. Как мне было совместить два эти образа? Может, доктор Стоддард хотел сказать, что причины отвратительного поступка отца более запутаны, чем мне казалось? Что я должна простить его, ведь ему бы хотелось, чтобы невеста его простила? Хотела бы я уложить все это в голове, но ничего не получалось. Спала я плохо. И видела темные сны.

* * *

– Жозефина? – мужчина почесал щеку. – Вы про Жозефину Бенуа? Она сегодня будет на Marché.

Жозефину я отправилась искать в Седьмой округ, где, по словам мадам Рено, располагались художественные галереи. Мы с ней вместе смотрели карты, Париж на ней напоминал очертаниями подводную лодку, отсеки которой, как объяснила мадам, назывались округа. Я прошла несколько улиц вдоль Сены и наконец увидела стеклянную дверь с табличкой «Жозефина Бенуа». Сквозь стеклянную витрину я разглядела две картины, которые могли принадлежать кисти Миры. Но дверь оказалась заперта.

Рядом находилась студия мсье Мало, мясистого мужчины в дорогом костюме. Весил он, наверное, около десяти стоунов. Я заметила у него все признаки перегруженного сердца: алые щеки, капли пота на лбу – несмотря на прохладную погоду. Из-под воротника рубашки сзади торчал плотный валик шеи. Так и подмывало напомнить, что я медсестра, и посоветовать ему есть меньше мяса и гулять после ужина.

– На каком Marché, мсье? – спросила я.

Он осмотрел меня с ног до головы. Я могла бы подумать, что он оценивает мое чувство стиля, как делали все парижанки при моем приближении, но инстинкт подсказал мне другое объяснение и заставил отшатнуться.

– Le Marché aux Puces, – не отрывая глаз от моей груди, он махнул рукой куда-то на север.

Мне не хотелось задерживаться у него в галерее дольше необходимого.

– Я легко найду ее там? Наверняка там сотни прилавков.

В путеводителе говорилось, что ярмарка очень большая.

Он посмотрел на меня более внимательно, словно увидел впервые.

– Вы ее родственница?

Я не поняла, о чем это он.

– Пардон?

– Вы кузина мисс Бенуа с Мартиники?

– Э-э, нет. Я из Индии.

Мсье наморщил лоб.

– Из Индии? Мисс Бенуа как-то выставляла художницу из Индии, верно?

Он, наверное, имел в виду Миру, но я не хотела говорить о ней ни с кем, кроме Жозефины, и сделала вид, что не расслышала.

Месье Мало набрал в рот воздуха, отчего его щеки стали похожи на воздушные шары, потом с шумом выпустил его.

– Marché большая. И с каждым днем все сильнее разрастается. Надо внимательно смотреть, что покупаешь. Встречаются всякие… – Он помахал рукой в воздухе.

И я догадалась, о чем он. Про бомбейские рынки говорили то же самое.

Зазвонил телефон. Мсье, все так же пожирая меня глазами, стал пятиться к столу.

– Спросите Луи Ле Грана. Он знает, где ее найти.

Закрывая за собой дверь, я услышала, как он сказал в трубку: «Allô».

* * *

До блошиного рынка можно было пешком дойти за час. Но, сэкономив на жилье, я решила ехать на метро. Рынок оказался чем-то похож на бомбейский Хутатма Чоук – лабиринт узких проходов с прилавками, предлагающими разнообразный товар. Правда, вместо пятен сока бетеля на стенах и аромата благовоний, семян фенхеля и честного трудового пота на французском блошином рынке пахло штукатуркой, застоявшимся табачным дымом, кожей и чем-то металлическим вроде латуни. Слева торговец предлагал подержанный фарфор. На прилавке справа стоял кованый стул, гораздо более изящный, чем стулья из тика в старых бомбейских домах. В других кабинках к импровизированным стенам, потолкам и колоннам были подвешены предметы домашнего обихода и картины в рамках. Попадались на глаза птичьи клетки, старинные книги, эмалированная посуда, тяжелая мебель из красного дерева (вспомнились панели на стенах в зале для приемов Сент-Джозефа). За полчаса я обошла столько рядов, что задумалась, не брожу ли кругами. Да как в этом лабиринте найти Жозефину?

Почти в каждой кабинке я спрашивала, где мне искать Луи Ле Грана. Одни пожимали плечами, другие вообще меня игнорировали. Я старалась не тревожить тех, что торговались с покупателями, но невольно прислушивалась и удивлялась, что тактику здесь используют ту же, что и в Бомбее. «Мадам не найдет ничего лучше этого кружева. Даже из Нидерландов умоляют прислать им такие изящные вещицы. У меня и в Китае есть покупатели, они бы вчетверо больше заплатили, но им сюда не добраться, в отличие от вас, мадам».

Наконец, джентльмен, с которым я недавно переговорила, свистнул мне вслед. Я обернулась, а вместе со мной – другие покупатели и продавцы. Он жестом подозвал меня. А потом подался вперед и указал на магазинчик в конце ряда. Поблагодарив его, я поспешила туда.

Этот лоток отличался от других. Вместо занавеса тут была стеклянная дверь, и вообще палатка больше смахивала на настоящий магазин. Я вошла и огляделась. Картины были развешаны на каждой стене и даже свешивались с потолка. Некоторые были в рамах, но большая часть – нет. В центре стояла доска, к которой тоже было пришпилено несколько картин. У прилавка, спиной ко мне, стояла очень высокая женщина в элегантном синем костюме с юбкой. На уложенных волнами иссиня-черных волосах (европейки часто носили такую прическу) у нее был надет горчичного цвета колпак. Холст она держала в обтянутых перчатками руках.

Мужчина – вероятно, Луи Ле Гран – был одет в полосатую рубашку с закатанными до локтей рукавами и черные брюки на подтяжках. Он стоял, скрестив руки на груди.

– Я только на прошлой неделе с ней говорил. Меньше она не возьмет.

Зубы его были похожи на готовый обрушиться частокол.

– Моим клиентам эта картина не подойдет, – буркнула женщина.

Хозяин лавки опустил руки ладонями вниз.

– Мадам, у нее есть гашиш. Услаждает лучше любовника. Если годится для Гюго и Бодлера… Так она говорит. Et alors, ей нужны деньги.

– Вполне вероятно, но мой клиент не заплатит столько, сколько она хочет.

– Что за клиент?

По тому, как напряглись плечи женщины, я поняла, что вопрос ее разозлил.

– Мсье Ле Гран, я никогда не разглашаю имена своих клиентов, – произнесла она, словно отчитывала непослушного ребенка.

Потом отложила полотно на прилавок.

Луи всплеснул руками.

– Знаю-знаю! Désolé. – Однако вид у него был скорее раздраженный, чем виноватый.

– Мы готовы заплатить половину того, что вы просите.

Луи отер рукой губы и пожал плечами.

– Тогда не берите.

Тут он, кажется, впервые заметил меня. Указал подбородком на зажатую у меня под мышкой картину и спросил:

– Мадемуазель?

Я так увлеклась их разговором, что подпрыгнула от неожиданности. И тут женщина обернулась. Кожа у нее была цвета кофе с каплей молока. И глаза того же оттенка. Так могла бы выглядеть уроженка Южной Индии. Именно так Мира и описывала мне Жозефину Бенуа. Руки в перчатках кремового цвета. На темной шее блестела нитка жемчуга. Возраст ее выдавали лишь морщины по углам рта. Но сколько ей лет, я определить не бралась, может, тридцать – сорок. Тонкие губы Жозефина выкрасила бордовой помадой.

Я, должно быть, долго разглядывала ее, потому что Луи повторил:

– Puis-je vous aider?

Я забыла поприветствовать торговца словом «бонжур», к которому привыкла, общаясь с Ральфом Стоддардом.

– Бонжур. – Я кивнула Луи, потом шагнула к женщине. – Мадам Бенуа?

Она наморщила лоб.

– Вы знали Миру Новак?

– Я знаю Миру, – поморгав, осторожно поправила она.

– Боюсь, у меня печальные новости. – Заметив, что Луи изумленно вскинул брови, я добавила: – Может быть, нам лучше поговорить наедине?

Но тот меня опередил. Разулыбался, демонстрируя свои кривые зубы.

– Повезло вам, мадам Бенуа. Теперь на художественном рынке работа Миры Новак будут стоить целое состояние. У вас ведь есть несколько? Получается, вас ждет очень светлое будущее. – Он подобрал маленькое полотно со стола. – Завернуть вам? За полную стоимость?

Жозефина, которая в туфлях на каблуках была с Луи одного роста, уставилась на него так, словно была выше на целый фут. Он сжал зубы. Она же порылась в сумке и выложила на прилавок несколько французских банкнот.

Луи хлопнул в ладоши, вскинул руки, потом уронил их.

– Мерси, мадам.

И завернул небольшую картину в коричневую бумагу, а с двух сторон прикрыл картоном, чтобы полотно не повредилось.

Как только он вручил пакет Жозефине, та развернулась и, стуча каблуками, вышла из магазина. Шагала она так быстро, что мне пришлось почти бежать, чтобы за ней угнаться.

Мы миновали несколько прилавков, затем она остановилась, щелкнула золотой зажигалкой и прикурила сигариллу. Убрала зажигалку, глубоко затянулась и сухо, хоть и не сердито, бросила:

– Вы не дали мне доторговаться.

Я слегка запыхалась. Под мышками взмокло от пота. На улице было градусов пятнадцать – ощутимо меньше, чем в Бомбее в это время. По идее, я должна была бы мерзнуть.

– Простите, мадам. Но я приехала издалека, из самого Бомбея, чтобы с вами поговорить.

Она перевела взгляд с сигары на мои губы. Словно глухая, пытавшаяся читать по губам.

– А сами вы?..

– Я была медсестрой мисс Новак. В Бомбее она заболела и попала к нам в больницу. Боюсь, она пробыла у нас лишь шесть дней и…

Впереди играл джазовый ансамбль, вокруг которого толпились зрители. Гитаристы что-то импровизировали. Люди стали оборачиваться на нас.

Жозефина, забыв обо всем, застыла на месте, другим покупателям пришлось ее обходить. Она смотрела в землю, усеянную остатками съеденных на бегу обедов, окурками и чеками. Я дала ей время осознать новость. На вид она не сильно расстроилась, скорее, не ожидала такого услышать. Впрочем, каждый человек горюет по-своему.

– Мисс Бенуа?

Она так глубоко задумалась, что не услышала, как я ее окликаю. Я вытащила из ее обтянутых перчаткой пальцев сигариллу, бросила на землю и раздавила туфлей. Потом аккуратно вытащила у нее из-под мышки только что купленную завернутую картину, побоявшись, что она может ее уронить. Заботиться о людях для меня было так же естественно, как дышать, я делала это машинально.

Через несколько минут Жозефина выпрямилась и оглядела меня. Похоже, приняла какое-то решение.

– Так Миры больше нет? – наконец, спросила она.

Я кивнула.

– Хорошо, – по-деловому отозвалась она.

Достала из сумочки солнечные очки и нацепила их на нос. Она и раньше казалась отчужденной, а сейчас совсем захлопнулась. Я гадала, всегда ли она их носит или надела только сейчас, чтобы скрыть эмоции.

– Я опаздываю на встречу, – бросила она наконец, взглянув на часы.

Обошла меня кругом и зашагала в сторону выхода.

– Но, мисс Бенуа, я приехала издалека.

Она резко развернулась.

– Вы что, глухая? Мне плевать.

Мне в лицо полетели капельки слюны. Не сказав больше ни слова, она быстро пошла прочь, пробираясь сквозь толпу.

Картина, которую она купила, так и осталась у меня в руках.

– Подождите, мисс Бенуа! – закричала я. – У меня ваша…

Она лишь зашагала быстрее. Но мне не хотелось, чтобы меня обвинили в воровстве. Если нравы во Франции такие же, как в Британском Радже, меня автоматически сочтут преступницей. Судьей и присяжными станет вековая нетерпимость. Не спуская глаз с маячившего впереди горчичного колпака, я стала проталкиваться за Жозефиной. Мне привычнее были бомбейские базары, где покупатели следовали за влекущей их толпой, а не прокладывали через нее путь. Здесь же, в Париже, мне пришлось распихивать людей локтями, чтобы нагнать подругу Миры.

Она шла к метро, к той же станции, на которой я вышла, чтобы попасть на Marché. Я неслась за ней с двумя картинами в руках – той, что она купила, и Мириными «Обещаниями». Жозефина вошла в вагон первого класса. Я замешкалась лишь на секунду; у меня был билет второго класса, но двери между полупустым вагоном первого и набитым второго были закрыты. А я понимала, что, если не замечу, как она выйдет, мне ее больше не найти.

В вагоне первого класса сидели лишь два бизнесмена и крупная женщина с кучей пакетов из магазинов. Я опустилась на сиденье рядом с Жозефиной, та пораженно уставилась на меня. Теперь до меня донесся ее запах – мускус с ноткой цитруса, перца и сигарного дыма. Пахло не сильно, но достаточно, чтобы понять, что перед тобой сильная женщина.

– Я не хочу ничего знать. – Она резко встала и пересела.

– Но…

Я последовала за ней и протянула ей картину, которую она купила у Луи. Она посмотрела на сверток, открыла рот, снова закрыла. Потом, не поблагодарив, забрала у меня картину.

Я совсем не ожидала такой реакции, особенно после встречи с Петрой. Та как раз горевала именно так, как я себе представляла. Мира однажды сказала, что Петра не умеет притворяться. Реагирует скоро и горячо. Жозефина же оказалась совсем другая. Больше всего сбивало с толку то, что она была арт-агентом Миры. Почему же она не хочет хотя бы узнать, как все произошло? Оплакать свою подругу и клиентку? Проявить хоть крупицу сочувствия? Узнать, кто будет распоряжаться оставшимися в доме картинами?

Руки сжались в кулаки. Я не привыкла открыто проявлять гнев, но чувствовала, как он бурлит внутри. Мне столько миль пришлось проехать, чтобы сообщить этой женщине о смерти Миры, а она так грубо меня отвергает? Кажется, новость ее рассердила, а не расстроила. Можно было просто сунуть ей «Обещания» и уйти. Выполнить долг. Но меня слишком поразила реакция Жозефины. Может, все из-за того, как Мира повела себя с ней и ее мужем?

Я снова попыталась сесть рядом с ней. Но она выставила вперед ладонь.

– Не надо. – Прозвучало это как приказ. – Она определенно вас очаровала. Как очаровывала всех вокруг. Ладно. Вы сказали мне все, что собирались. Теперь уходите.

Она отвернулась к окну.

Я пересела, но не спускала с нее глаз. Мне нужно было отдать ей картину Миры. Просто выбрать подходящий момент.

* * *

На станции «Вавин» я вышла вслед за Жозефиной из метро и заморгала, привыкая к солнечному свету. За перекрестком виднелся бульвар Монпарнас со множеством кафе, на террасах которых отдыхали посетители. Слева я увидела элегантное кафе «Ле Дом».

Жозефина перешла улицу. Я следовала за ней. Она направилась к кафе «Ротонда», поднялась на террасу и стала пробираться между столиков. Рядом с ним располагались еще два популярных заведения – «Ле Купол» и «Ле Селект». В «Ротонде» Жозефину знали, кажется, все. Ей махали из-за всех столиков, официанты приветствовали ее поцелуем в щеку. Я держалась поодаль. Она, кажется, не заметила, что я вошла вслед за ней, и остановилась возле столика, где сидели и болтали, покуривая сигареты, трое мужчин. Все они поднялись поцеловать ее.

– Марсель, ты сегодня без Пикассо? – спросила она человека с высоким лбом.

Тот улыбнулся. У него были маленькие глаза и узкий нос, но все это вместе создавало довольно гармоничное лицо.

– Он с Дорой в студии. Яростно пишет картину для Экспо.

Мужчина с глубоко посаженными глазами и вечно нахмуренными бровями подхватил:

– Злая картина. Он в бешенстве из-за Франко и того, что Германия бомбила Гернику.

– Миро тоже в бешенстве, Мэнни, – ответил ему мужчина с грубым лицом и расплющенным, как у боксера, носом. – А ты бы не злился, будь ты испанцем?

Он хлебнул пива, и на усах осталась полоска белой пены.

– Я слышала, они от ярости лишь быстрее пишут, – улыбнулась Жозефина.

Все рассмеялись.

– Пикассо повезло, что ему предоставили студию, – отозвался из-за соседнего столика невысокий мужчина в костюме и галстуке-бабочке. – Не все такие счастливчики.

Перед ним лежали бумаги, в которых он делал пометки карандашом.

– Не лезь в это, Луи, – сказал ему Марсель. – Держись своей пропаганды.

Очевидно, это была дружеская подколка.

Не считая щеголеватого Луи, все сидевшие за столиком выглядели так, словно три дня провалялись в моей больнице. Нечесаные, с желтоватыми лицами, в мятых рубашках. В поезде один турист при мне говорил другому, что Монпарнас, где мы сейчас находились, – это пристанище поэтов, писателей и художников. Вероятно, друзья Жозефины как раз зашли сюда передохнуть от творчества.

Боксер достал пачку «Пеликана», закурил и выпустил дым через ноздри.

– А ты как, Джо? Собираешься возвращаться на Мартинику? Люди разное болтают…

– Люди всегда болтают, Фернан. – Жозефина покачала головой. – Если станет совсем скверно, мы с сестрой вернемся. Я стараюсь уговорить ее поменьше болтать о политике в своих эссе.

– Она слегка шампанский социалист, – ухмыльнулся Марсель.

– Только ей не говори, – с улыбкой отозвалась Жозефина. – Не то она будет в шоке. – Она окинула взглядом кафе. – Кто-нибудь видел Берту? Я искала ее на Marché, но не нашла.

– Снова безнадежное дело, Джо? – спросил Мэнни. И подмигнул мне. – Еще одно?

Я пришла в ужас оттого, что мужчины меня заметили. Хотела отвернуться, но было поздно, Жозефина уже тоже меня увидела. Лицо ее окаменело. Развернувшись к спутникам, она непреклонно заявила:

– Нет, Мэнни. Вовсе нет. Увидите Берту, скажите, что я внутри. Она талантливая художница… когда работает. А вообще-то лучше ничего не говорите. Не то она удерет.

Мужчины рассмеялись. Мне завидно было, как легко Жозефина с ними болтает. Как искусно пресекает попытки завести тему, которую не хочет обсуждать.

Развернувшись спиной к своим приятелям, она подошла ко мне почти вплотную и прошипела:

– Перестаньте за мной ходить! У вас что, нет ни капли достоинства?

Я стиснула зубы. Меня в жизни не раз оскорбляли. Я теряла работу, дом, семью. В конце концов, я уехала на край света. И не собиралась позволить этой женщине обращаться со мной как с ничтожеством. Сердце заколотилось, я рассвирепела, но проговорила почти спокойно.

– Мира просила вам кое-что передать, и я не уйду, пока вы не позволите мне этого сделать.

– Что бы это ни было, мне оно не нужно.

– Почему?

Она сжала губы, будто боялась сказать что-то такое, о чем потом пожалеет. Мне показалось, Жозефина была из тех, кто ненавидит сцены, а я как раз ее и пыталась устроить. Покачав головой, словно и отвечать не желает на этот вопрос, она вошла в обеденный зал.

* * *

Войдя вслед за ней, я увидела красные бархатные кабинки, теплые деревянные панели, белые скатерти, абажуры с бахромой, похожие на абажуры в китайском квартале Бомбея. В изысканной и скромной «Ротонде», как я поняла, собиралась богема – слушала джаз и потягивала коктейли. В воздухе пахло кофе и спиртным.

На стенах кто-то оставил сотни набросков и рисунков, была даже одна маленькая статуэтка в виде потягивающейся кошки.

Жозефина заняла одну из задних кабинок, откуда хорошо просматривалась входная дверь. Я села за один из ближайших к ней столов, но спряталась за колонной. Официант, как и в Kavarna «Славиа» в Праге, был одет в белую рубашку, черные брюки и галстук-бабочку. А сверху повязал самый длинный белый фартук из всех, что мне доводилось видеть.

– Бонжур, Генри.

– Бонжур, мадемуазель. Vous voulez…

Я не расслышала, что Жозефина заказала.

Но когда он подошел ко мне, попросила то же самое.

– Кампари. – Он кивнул. – Bien.

И уже хотел отойти, но тут я спросила:

– Почему художники оставляют тут свои рисунки?

Он проследил за моим взглядом.

– Это делают те, кто не может заплатить. А когда приходят снова с деньгами, мы возвращаем им работы. Правда, в случае с некоторыми художниками, с Пикассо например, хозяин предпочитает не брать деньги, а оставить набросок себе. Жозефина и другие арт-дилеры, – он незаметно кивнул на Джо, – часто видят здесь рисунки своих подопечных, но не забирают их. Ведь это отличная реклама.

– Джо! Désolée, désolée!

К Жозефине бросилась полная женщина в свободном платье и широкополой шляпе, из-под которой выбивались кудрявые волосы. Щеки у нее были плоскими, на шею свисали брыли. Так и не поймешь сразу, сколько ей – тридцать, сорок или пятьдесят.

Она кинулась целовать Жозефину, та терпеливо подставляла щеки, но не улыбалась.

– Берта.

– Спасибо, что спасла мою картину. Ты же знаешь, Джо, какой Луи мошенник!

Тут я поняла, что это ее картину Жозефина купила на блошином рынке.

– Ты ела сегодня? – спросила она, когда Берта уселась за ее столик.

Потом подозвала Генри и попросила принести омлет и салат.

– И корнишоны, – добавила Берта, застенчиво улыбнувшись Жозефине.

– Возьми. – Та пододвинула к женщине стакан кампари. Говорила она с ней мягко, совсем не тем железным тоном, что слышала от нее я. – Берта, я же тебе говорила, нельзя отдавать ему свои работы. Ты слишком хороша. Они стоят намного больше.

– Да, но мне нужны были лекарства. И Рикарду тоже. – Она опустила глаза на обгрызенные до мяса ногти. И сжала руки в кулаки, наверное, чтобы не грызть их больше.

Жозефина взяла розовую ручку Берты в свои темные ладони. Кожа у Берты была очень светлая, а лицо, плечи и руки покрывали веснушки.

– Не нужны они тебе, Берта. А Рикард только мешает тебе писать. Он очень сильно осложняет тебе жизнь.

– Нет же, Джо, нужны! И Рикард мне нужен. – Глаза Берты наполнились слезами. – Если я брошу лекарства, я не смогу больше рисовать.

– Ты в этом уверена или просто боишься, что такое может произойти?

Принесли омлет, и Берта набросилась на него, словно умирала с голоду.

– Уверена, – пробормотала она с набитым ртом. – Однажды я бросила, и у меня так болела голова, что я не могла сосредоточиться. Рикард тогда принес мне чуть-чуть, просто чтобы уменьшить боль.

Она посмотрела на Жозефину большими голубыми глазами, и та вздохнула.

– Ладно. Раз не можешь бросить, в следующий раз хотя бы обратись ко мне, я продам работу так, чтобы тебе и на еду хватило. Уж точно получше, чем Луи Ле Гран. Мне нужно, чтобы ты нормально питалась и не теряла силы.

Берта улыбнулась, и я увидела, что на ее нижней челюсти не хватает двух зубов.

– Ты так добра ко мне, Джо. Pardon, что я забыла. – Она уставилась на лежащую на столе завернутую картину. – Можно мне сейчас забрать деньги?

– Сначала мне нужно ее продать.

– А одолжить мне ты не можешь?

– Чтобы ты отдала их Рикарду?

– Он заботится обо мне, Джо. Ты же знаешь.

– Тогда ответ «нет».

– А если я их ему не отдам?

– Тогда ты врешь и я все равно отвечаю «нет».

– Он вся моя жизнь.

– Твоя жизнь – это живопись. Ты столько сил в нее вложила.

Берта вытерла тарелку кусочком хлеба.

– Ну ладно. Тогда можно мне перно?

Кивнув, Жозефина подозвала официанта и вытащила из пачки еще одну сигару.

Берта напомнила мне многих моих пациентов, которые любили себя жалеть. Они постоянно сетовали на несчастья, хотя обеспечивали себе их сами. Например, мистер Миттал не выполнял указания врача, не промывал и не обрабатывал рану, как положено, в итоге подхватил инфекцию, вернулся в больницу и обвинил нас в том, что мы неправильно его лечили.

С улицы донеслись голоса, сначала тихонько, потом все громче и громче. Мне вспомнился митинг рабочих текстильной фабрики в Бомбее.

Посетители стали выскакивать на улицу поглазеть, что происходит, но Жозефина и Берта не трогались с места. Я тоже подошла к двери и увидела, что по бульвару Рашпай идет демонстрация с транспарантом: Les Riches Doivent Payer!

Богатый посетитель посмотрел на золотые карманные часы и сказал своей даме:

– Они не осознают масштаб опасности. Можно не сомневаться, что грядет новая война. И остановить ее таким протестам не под силу.

– Но они имеют право протестовать, – возразил молодой человек в распахнутом жилете и белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. – Посмотрите, сколько вокруг безработных! Четыре года назад тут отбою не было от клиентов. А теперь? Занят лишь каждый четвертый столик.

У меня скрутило живот. Может, и не стоило ехать в Европу сейчас, когда обстановка что в Праге, что в Париже была такая напряженная. Куда бы я ни пришла, люди обсуждали, что скоро грянет новая война, не менее кровавая, чем та, которую мир только что пережил. Нацисты и фашисты будут сражаться с остальной Европой и Америкой. А британцы, как и в прошлой войне, пошлют биться за себя индийскую армию. Иначе такой маленькой стране, как Британия, в войне не выстоять. Индийские солдаты будут гибнуть в войне, которую не начинали и которая ничего им не принесет. Можно было представить, сколько раненых и увечных хлынет в больницы там, дома. Колени у меня задрожали, и я ухватилась за столик, чтобы не упасть.

До своего места я добралась на подкашивающихся ногах. Официант принес мне стакан с красным напитком. А увидев, как я подозрительно рассматриваю его, спросил:

– Вы раньше никогда не пробовали кампари?

Я покачала головой, чувствуя себя идиоткой. Неужели мне никогда не стать такой искушенной, как Мира, Жозефина или Петра? Сижу тут в парижском кафе и делаю вид, что я взрослая.

– Тогда он может показаться вам горьковатым. Но перед ужином его пить приятно. – Он ухмыльнулся, продемонстрировав щель между передними зубами.

Другого такой изъян бы не красил, но ему почему-то шло.

Я честно попыталась сделать глоток. Напиток оказался сладкий, легкий и, как и предупреждал официант, горьковатый. Но мне понравилось. Я залпом осушила бокал. Мне нужно было как-то отвлечься от того, что я только что увидела на бульваре. Я заказала еще. И начала получать удовольствие от обстановки, подумала даже: «Посмотри-ка на меня, мам. Я рискую. Делаю то, чего никогда раньше не делала. Жаль только, что тебя со мной нет».

Жозефина и Берта ругались из-за заказа, который художница должна была выполнить.

После третьего кампари мне захотелось в туалет. Я спросила официанта, где он, и тот кивнул на лестницу. Я, шатаясь, побрела мимо кабинки Жозефины. Ощущения были самые приятные, ноги и руки стали легкими, казалось, что все тело может сложиться пополам. Представив это, я рассмеялась. Ухватилась за перила и стала спускаться по лестнице. А когда открыла дверь в туалет, кто-то грубо толкнул меня сзади, так что я упала на раковину и ударилась головой о зеркало. Какой-то мужчина привалился ко мне сзади. От него пахло пивом и сигаретным дымом. Край раковины так вдавился в живот, что к горлу подступила желчь. Чужие руки стали неловко задирать мне юбку. Все произошло так быстро, что я даже не успела закричать. И вдруг поняла, что не могу. Своей мясистой рукой он зажал мне рот и нос. Не в силах вздохнуть, я изо всех сил вцепилась зубами ему в ладонь.

– Guenon! – заорал он.

Правой рукой я попыталась ударить нападавшего по ребрам. Но он слишком тесно ко мне прижимался, и мой кулак не нанес ему никакого вреда. Поймав мою руку, он задрал ее вверх. От боли у меня выступили слезы. Я сильнее впилась зубами в его плоть. И вдруг кто-то оттащил его от меня. Я повалилась вперед и ухватилась обеими руками за раковину. Привалилась головой к зеркалу и попыталась отдышаться.

– Ça va?

Обернувшись, я увидела Жозефину. Мужчина, держась за раненую руку, обошел ее, шатаясь, и побрел вверх по лестнице. Жозефина загораживала мне свет, и я не видела выражения ее лица. Три стакана кампари дали о себе знать, я снова развернулась к раковине, и меня вывернуло. Я даже не поняла, что плачу. Из носа текло. Голубой свитер доктора весь промок. От воды или рвоты?

– Не понимаю, что я делаю, – зарыдала я от унижения. – Зачем я здесь? Зачем приехала в Париж?

– Умойтесь.

Я вывернула кран и плеснула в лицо водой. На крючке висело маленькое полотенце, о которое, должно быть, вытерли сотни рук. Жозефина протянула мне свой носовой платок, и я вытерлась.

Она взяла меня за руку и повела прочь из туалета. Но я заартачилась.

– Мне нужно пописать.

Я напомнила себе пятилетнюю девочку, которая просит маму подержать ее за ручку.

– Идите, – бросила Джо.

Пока я была в кабинке, она велела мне снять грязный свитер и блузку и дала свой пиджак.

Потом довела до своего стола и усадила на стул. Берта исчезла. И завернутую картину забрала с собой.

– Merde! – раздраженно выдохнула Жозефина.

Покачала головой и подозвала официанта. Они быстро заговорили по-французски, а я слишком устала, чтобы понимать чужой язык.

Когда официант отошел, Жозефина дала мне стакан воды. И я осушила его одним глотком.

– Не стоит перебарщивать с кампари.

Она попросила Генри принести еще воды.

Как я могла так сглупить? Я ведь уже выставила себе дурой на «Вице-короле» перед доктором Стоддардом, перебрав с портвейном. Я чувствовала себя такой идиоткой, что не могла поднять на Жозефину глаз.

– Куда он пошел?

– Сбежал. – Она щелкнула золотой зажигалкой и прикурила сигариллу. – Никогда его прежде не видела. Было время, когда я почти всех тут знала. Но очень многие художники и писатели уехали из Парижа – Грис, Матисс, Хемингуэй, Фицджеральд. Раньше в кафе бывало столько народу, что столы выставляли на улицу. А теперь тут прямо город-призрак. – Она постучала сигариллой о пепельницу. – Остались одни сюрреалисты. Вроде тех парней снаружи. Того, со сломанным носом, зовут Фернан Леже. – Она выпустила дым уголком рта, чтобы он не полетел в меня. – Возле него Марсель Дюшан. Третий – Ман Рэй. Они зовут его Мэнни. А за соседним столиком Луи Арагон. Он скорее писатель и коллекционер, чем художник. Каждый из них в своем роде гений. Есть еще Пикассо – он пока тут. И взял понемногу от всего – и сюрреалист, и кубист, и футурист, и пионер.

Генри принес чистую скатерть, точно такую же, как на других столах. И Жозефина велела завернуть в нее мою грязную одежду.

– Извините, – только и смогла выдавить из себя я.

Она оглядела меня сквозь клубы дыма.

– Как вас зовут?

– Сона Фальстафф.

– Фальстафф как у Шекспира?

Я озадаченно склонила голову. Казалось, будто в черепе туда-сюда плещет вода. Никогда раньше я не задумывалась, почему у моего отца была такая фамилия.

– Вам нельзя тут находиться. Вы слишком молоды, чтобы быть в Париже одной.

Я и сама чувствовала то же, но меня смутило, что она озвучила это вслух.

– Мне двадцать три, – выпалила я, как двенадцатилетка.

Генри принес еще воды, и Джо пододвинула мне стакана.

– Именно!

Я сделала глоток. Потом еще один.

– Мисс Новак говорила, вы продвигаете только женщин.

Она осмотрела сигариллу и стряхнула пепел в пепельницу.

– Я не готова говорить о ней. Но если вы спрашиваете, почему я не занимаюсь художниками-мужчинами, я спрошу в ответ, не кажется ли вам, что у мужчин и так слишком большая фора в начале пути? – Я задумалась над этим, а она придвинула ближе пепельницу. – Художники – особые люди. Они как дети. Очень талантливые дети. Но им нужно, чтобы их любили. Чтобы говорили, что людям необходимы их работы. Что они важны!

– Вы про них говорите прямо как мать. – Я не знала, замужем ли Жозефина и есть ли у нее родные дети.

– Наверное, в каком-то смысле я и есть их мать. Для Берты, которую вы видели, для Ханы Орловой, Сони Делоне, Жермен Ришье уж точно. Но более важно, что я их хранитель. Защищаю их от плохих новостей. И обеспечиваю возможностями. Храню их деньги, когда знаю, что сами они не в состоянии этого делать.

– Вы их любите?

Она сняла с языка кусочек табака.

– Люблю. Делаю для них все, что могу. Но, как видите, таланта у меня нет. Я умею мотивировать, но сама создавать не в состоянии. – Она жестом попросила принести нам две чашки кофе. – И все же вот что я вам скажу. Мне больше нравится проводить время с художниками, даже с теми, кто пьет и играет на деньги, чем с людьми, которые каждую пятницу приходят в салон моей сестры. Они много говорят о равенстве, о том, что все должны иметь одинаковый доход. Но проповедуют над биф бургиньон и шампанским. Художники? Они хоть что-то делают. И сообщают нечто важное своими работами.

Генри принес нам кофе. И так быстро сказал что-то Жозефине, что я со своим зачаточным французским не поняла. Жозефина ответила так же быстро. Он рассмеялся и пошел к соседнему столику принять заказ.

– Он спросил, не родственницы ли мы, – с улыбкой пояснила она.

Уже второй раз за день кто-то завел разговор о моей темной коже.

– Хозяин соседней от вашей галереи, мсье Мало, то же самое у меня спросил.

– Вы привлекательная женщина. Французы любят экзотику. Загадки. Жозефина Бейкер, Кики де Монпарнас, Фудзита, художник из Японии, – все они пользуются успехом из-за своей необычной внешности. Французы на такое клюют.

Я задумалась, что сказала бы мама, если бы ее назвали экзотичной. В Индии она особенно не выделялась из толпы. А что бы она сделала здесь, в Париже? Плюнула на землю, чтобы отогнать злых духов? Или приятно удивилась и приняла это за комплимент? Я невольно захихикала.

Жозефина расплылась в улыбке, даже зубы показала.

Потом смяла в пепельнице сигариллу, осушила чашку кофе и стала собирать вещи – перчатки, сумочку, сигареты.

– Надолго вы в Париже?

Я мысленно пересчитала оставшиеся деньги.

– Наверное, уеду послезавтра.

– Где вы остановились?

Я назвала адрес.

Она угрюмо оглядела меня, зрачки у нее были темные, как дно колодца.

– Скорее всего, я об этом пожалею. – Она вздохнула. – И все же встретимся завтра в одиннадцать в Музее современного искусства. От Экспо относительно далеко, так что в толпе не потеряемся. И будьте осторожны. Люди хитры. И обведут вас вокруг пальца, если им представится случай.

Она выскользнула из кабинки.

Ее замечание напомнило мне о том, что случилось в туалете, должно быть, на это она и намекала. Глаза наполнились слезами. Мне как будто сделали выговор. А может, Жозефина просто воспитывала меня, как своих клиенток, словно строгая мать, давала наставления, чтобы я не попала в беду? Когда же я смогу справляться со всем сама, не прося защиты? Должно быть, такая женщина, как Жозефина, всегда умела все сама. Почему-то мне казалось, что она перепрыгнула из детства прямо во взрослую жизнь, миновав опасный период неуверенности в себе. Может быть, я балансировала на грани? То пряталась в тылу, то кидалась в бой? Жозефина точно была из тех, кто атакует всегда. И Мира тоже. Оставалось лишь гадать, какую же сторону в итоге выберу я?

* * *

На другой день я стояла спиной к Музею современного искусства и наблюдала за людьми, входившими в залы, где шла выставка. Сквозь толпу катил набитый людьми шаттл. Многие посетители выходили отдохнуть на каменной набережной Сены и понаблюдать за плывущими по реке корабликами. Туристы разворачивали карты и указывали на расположенные на другом берегу павильоны, в которых еще не побывали.

– Народу меньше, как ожидалось, – подойдя ко мне, заметила Жозефина.

На ней снова был отлично пошитый костюм из бордовой шерсти, на голове – шляпа в тон. Она взяла меня за руку и повела к рю Президента Вильсона. Вчера она держалась враждебно, а сегодня запросто прогуливалась со мной под руку, будто мы дружили много лет. Я удивилась.

– Экспо задумали, чтобы дать Парижу возможность снова встать на ноги, – стала рассказывать Жозефина. – Но все так беспокоятся из-за потенциальной войны, что многие, кто хотел приехать, в итоге не решились.

Мы остановились на Place du Trocadéro.

– Организаторы хотели, чтобы художники со всего мира нарисовали семьсот фресок, – продолжала Жозефина. – Я решила, что для Миры это будет отличная возможность. Знала, что, увидев ее работы, ее точно утвердят. Она ведь писала женщин Южной Индии. – Она выпустила мою руку и направилась к фонтану Трокадеро. – Но Мира не захотела. Сказала, что все затмит борьба между Советской Россией и нацистской Германией. И вот, посмотрите на два самых больших павильона по обе стороны входа. Видите флаги?

Она указывала на самые высокие сооружения по обе стороны моста Pont d’Léna.

– Если победят немцы – а Мира была уверена, что так и будет, – евреев ждет незавидное будущее. Она сказала, что никогда ни в чем не будет участвовать вместе с людьми, которые без всякой причины ненавидят одну из ее половин. – Джо посмотрела на меня. – Она всегда была очень уверена в себе, в своих убеждениях. Я уважала ее за это. Одновременно злилась и гордилась ею. Совсем не то, что Берта – та, бедняжка, не может за себя постоять. Вечно позволяет людям ее использовать.

Я наблюдала за Джо, пока она говорила. Вчера она вообще не желала обсуждать Миру. И учитывая, что Мира мне рассказала, я понимала, почему она злится. Теперь же она охотно рассказывала, какие качества художницы ее восхищали.

Обойдя фонтан, Джозефина направилась к мосту Pont d’léna. На другом берегу Сены маячила Эйфелева башня. С такого близкого расстояния она казалась огромной. Мы молча пошли по мосту. Жозефина остановилась у парапета и, как и другие прохожие, стала смотреть на кораблики внизу.

– Значит, Мира вас очаровала.

Она окинула меня оценивающим взглядом. Шея вспыхнула. Неужели это было так очевидно?

– Слушая ее рассказы, я словно бы уносилась прочь из своей жизни, из Индии. В одну минуту она говорила, как была на выставке в Вене, в другую – как слушала симфонию Моцарта. Мне же ничего подобного пережить не доводилось.

– Eine Kleine Nachtmusik? – легко рассмеялась Жозефина.

– Да. А что смешного?

– Она всегда об этом говорила, когда пыталась кого-то соблазнить. Наверняка и за руку вас брала, верно?

Жозефина взяла мою руку в свои, как делала Мира. Пальцы ее на фоне моих казались еще темнее.

Я застыла раскрыв рот. Получалось, что все те моменты с Мирой, когда я чувствовала себя особенной, радовалась, что она ко мне привязалась, бывали у нее и с другими?

– Мира разработала специальный репертуар, который всегда использовала, когда хотела добиться чьей-то любви. Там и Моцарт числился. Но, мисс Фальстафф, это все было не по-настоящему. Она нарочно так делала, чтобы вас зацепить. Не будь там вас, она бы очаровывала кого-нибудь другого.

Я вдруг подумала, что Мира, наверное, и с Амитом говорила о том же. И отвернулась, чтобы скрыть разочарование.

Жозефина сочувственно погладила меня по руке.

– Я была замужем за прекрасным человеком, когда заметила Миру Новак в école, – продолжила она изменившимся тоном. – И сразу же поняла, на что она способна, как невероятно талантлива. Ее не нужно было учить писать. Она с рождения это умела. Просто кто-то должен был огранить ее талант. Мы с Джином оба были очарованы ею. Ей тогда было восемнадцать с небольшим. И она жутко злилась на своего итальянского учителя Паоло. Уехала из Флоренции, потому что он не хотел с ней связываться.

Жозефина замолчала, вероятно, погрузившись в воспоминания. Потом, заморгав, продолжила.

– Мы заметили, что она одинока, и по ошибке приняли это за ранимость. Я же вам говорила, художников часто приходится защищать. И люди вроде меня не позволяют жадным коллекционерам на них наброситься. Мира была дерзкой, но во всем ее характере чувствовалось что-то от девчонки, вырядившейся во взрослую одежду, чтобы меньше бояться. Она, как ребенок, постоянно прощупывала границы окружающих. Спала со всеми подряд. Никого не пропускала. Просто чтобы доказать, что может.

Джо уставилась в мутные воды Сены под нами.

– Она участвовала в демонстрациях за равенство вроде той, что вы вчера видели возле «Ротонды». Думала, раз она наполовину индианка, значит, имеет право бороться против всех несправедливостей мира. Мира была дикой птичкой, не знала, где ей приземлиться. Родилась в Праге, но домом ее не считала. Училась в Париже, полюбила его, но не выносила местных, бьющих себя в грудь мужчин, которые были на десять лет ее старше и на двести килограммов тяжелее. Училась во Флоренции, но все это время только и делала, что сохла по Паоло. Все это не шло на пользу ее творчеству.

Жозефина вытащила сигариллу, но прикуривать не стала.

– Это я посоветовала ей попробовать писать в Индии. Может, потому что она так и не выбросила из головы Паоло. А может, потому что понимала: ее индийская половина еще не имела шанса увидеть свет. Она должна была прорасти у нее внутри. И посмотрите-ка, что из этого вышло. – Она улыбнулась, словно мать, гордящаяся успехами своего малыша. – Ее творчество приобрело новый смысл. Теперь она стремилась о чем-то сказать своими картинами. Боролась с несправедливостью без всяких демонстраций. Показывала женщин за работой, женщин, выполняющих тяжелый труд, который они не выбирали и не хотели. Вот в чем заключается – заключалась, – помедлив, поправилась она, привыкая к новому слову, – ее гениальность.

Джо говорила примерно о том же, о чем Мира, лежа на больничной койке. Именно так она объясняла, почему выбирает именно эти сюжеты. Говорила, что Индия помогла ей раскрыть ее сущность. Но кое в чем их с Джо версии отличались. По словам Миры выходило, что это она верховодила в отношениях с Паоло, Жозефина же утверждала другое. Со времени их знакомства до того, как Мира попала в больницу, прошло десять лет. Почему же Мира сказала, что ребенок, которого она потеряла в «Вадиа», был от Паоло?

– Расскажите мне о Паоло, – попросила я.

Джо сморщилась. И прикурила сигариллу.

– Он стал ее наставником. – Она выпустила в небо облачко дыма. – Мире было пятнадцать, когда они познакомились во Флоренции. Черт знает, зачем он связался со школьницей вдвое его младше. Надо отдать должное, он был чертовски красив. Мире нравилось писать его портреты. Но мне лично он был отвратителен. Вы знали, что с ее матерью он тоже спал? Вот что свело Миру с ума. Он мучил ее. Мучил! Настоящее чудовище! – Джо покачала головой. – Я с ума схожу от злости, представляя, что она могла бы создать, если бы не отвлекалась на него. И это не прошло для нее даром. В итоге из-за него она была очень несчастна. Вы не представляете, сколько раз мы с Джином приходили к ней и находили ее в постели. Она целыми днями просто лежала и ничего не делала. Я старалась растормошить ее шутками, приносила еду. Она так любила маленькие макаруны из «Ладури». Я покупала их всех цветов. Она наедалась и ненадолго светлела. Я укладывала ее в постель и расчесывала ей волосы, пока не уснет.

Жозефина снисходительно улыбнулась.

– Как я и говорила, несмотря на броскую внешность, талант и сильный характер, в душе Мира оставалась маленькой девочкой. Создавалось ощущение, что мать с отцом ничему ее не научили. Когда ей стало совсем худо, я написала ее матери – та гуляла по Аптекарскому саду в Челси. Она же ответила мне, что у Миры просто дурной характер. Мол, все пройдет. Тогда я написала отцу, который покорял Альпы с гималайским клубом. Тот вообще не ответил. У Миры никого не было, ей некуда было пойти. Она отчаянно нуждалась в безопасном месте. А еще ей нужна была возможность писать, чтобы никто не мешал. Я дала ей денег на билет в Индию, знала, что там она расцветет. И знаете, что она сделала?

Жозефина ткнула в мою сторону сигариллой. Я опустила глаза на свои руки. Она уставилась на меня своими еще сильнее потемневшими зрачками.

– Переспала с моим мужем. Разрушила мой брак.

– Она говорила.

Жозефина развернулась и оперлась на парапет локтями.

– Бедняга Джин. Не понимал, во что ввязывается. Она же просто играла им! Изучала, проверяла – она со всеми так поступала. Хотела понять, как далеко можно зайти, прежде чем тебя остановят. – Жозефина стряхнула пепел в Сену. – Она говорила вам, что взяла мои деньги? Взяла в долг под будущий гонорар от одной из самых моих крупных сделок. Вернее, она могла бы стать одной из моих самых крупных сделок, если бы Мира не удрала без предупреждения в Прагу и не объявила, что не станет заканчивать заказ.

Этого я не знала. Мне Мира сказала, что уехала в Прагу без гроша в кармане.

– Вряд ли вас это утешит, мадам, но она очень жалела о том, как поступила. И желала все исправить. Уже под самый конец она сказала мне, что вы и ваш муж были очень к ней добры. Что создали ей имя в художественном мире.

Джо выбросила сигариллу в реку.

– Она говорила, что я ее выгнала?

Я кивнула.

– Сколько лет прошло с тех пор, как вы выставляли Миру?

– Девять.

Я мысленно прикинула временные рамки.

– То есть вы занимались ею уже после того, как она уехала в Индию?

– Да, продолжала ей помогать, как дура. Потому что она сказала мне то же, что вам. Что ей очень жаль. Что она раскаивается в своем поступке, в предательстве. Плакала даже. И я приняла ее обратно. Молодым, красивым и очаровательным многое сходит с рук.

Жозефина с натянутой улыбкой наблюдала за моей реакцией.

– Об этом она умолчала, верно? Она всегда так делала. Либо лгала, либо умалчивала о том, чего ей сообщать не хотелось. Я известный человек в мире живописи. Художники хотят, чтобы их имя стояло рядом с моим. И она этого хотела, хотела, чтобы люди хорошо о ней думали. Вы тоже купились, мисс Фальстафф. Все мы купились.

Я покачала головой, пытаясь осознать, что же это за хамелеон по имени Мира Новак.

– Вы поддерживали с ней связь после?

– Она попросила меня снова стать ее агентом.

– Когда?

– Год назад. Сказала, новый арт-дилер не ценит ее по достоинству. А ей нужно больше денег.

– И что вы ответили?

– Сначала повесила трубку. Но она снова позвонила. Я ответила, что соглашусь, если она напишет фреску для Экспо. Она отказалась. Я поняла ее доводы и пожелала удачи. Тогда она позвонила в третий раз и стала распинаться, как я ей нужна. Я даже не стала ждать, пока она закончит свою речь, просто бросила трубку. Однажды она уже разбила мне сердце. И я не хотела, чтобы это случилось снова.

Жозефина расправила плечи.

– А теперь мне нужно зайти в пару павильонов. Прогуляйтесь тоже, если хотите. Но только не со мной.

Я не могла позволить ей уйти. У меня ведь осталась еще уйма вопросов.

– Ее привезли в больницу с выкидышем.

– С выкидышем? – Жозефина вскинула брови. – Но Мира никогда не хотела детей.

– То же самое сказала и ее подруга Петра.

Джо сразу поняла, о ком идет речь.

– Та девушка из Праги. Они вроде вместе росли. Думаю, это она позировала для «Двух женщин».

– Так и было. Петра не могла поверить, что мисс Новак передумала насчет детей. Как и другие ее старые друзья из Праги.

– Мне тоже с трудом верится. – Жозефина пожала плечами.

– А нет у вас хоть каких-то соображений, почему она могла изменить свое мнение? Или, может, вы знаете, не угрожала ли беременность ее здоровью?

Джо сдвинула брови.

– Мне кажется, об этом лучше спросить ее врача.

– Верно, но я подумала, вдруг вы знаете что-то, что может нам помочь?

Джо посмотрела на свои блестящие черные кожаные туфли на широком каблуке.

– А что говорит ее муж? Я слышала, она вышла замуж за друга из Праги. – Она глянула на часы. – Если я больше ничем не могу…

– Как раз можете! Мира хотела, чтобы я отдала вам это. – Я вытащила из-под мышки завернутые в бумагу «Обещания» и вручила ей вместе с пиджаком, который она дала мне вчера.

Джо стала задумчиво рассматривать картину. Если подарок Миры и удивил ее, виду она не подала. Наверное, выгодно было уметь так невозмутимо рассматривать произведение искусства, особенно когда приходится часто торговаться с Луи Ле Граном на Marché.

– Прямо глаз не оторвать, верно? Цвета Индии – солнце и теплая земля. Как раз именно это ей, по-моему мнению, и надо было писать. Отличная картина! Она хотела, чтобы я продала ее?

– Я знаю только, что она хотела передать ее вам. Вам решать, что с ней делать. – Я перевернула полотно тыльной стороной. – Видите? Тут ваши инициалы.

Я достала из кармана юбки записку Миры и показала ей.

Джо, нахмурившись, снова взглянула на картину.

– Она именно эту хотела мне отдать?

Ее взгляд остановился на центральной фигуре картины – мудреце в двойной тикке. Помолчав пару минут, Жозефина внезапно улыбнулась.

– Выходит, наша Мира наконец поняла, – удивленно протянула она. – Как-то раз я сказала ей, что играю тройную роль: я и учитель, и защитник, и покровитель. Это ведь меня она тут изобразила в роли наставника, верно?

– Может, таким способом она хотела подчеркнуть, что признала вашу роль? – заметила я. – И извиниться за свое поведение в прошлом.

– Может быть, – подозрительно покосилась на меня Жозефина.

Там, на мосту, я и оставила ее дальше искать подсказки в подарке Миры.

Сама же еще около часа побродила по выставке и вернулась к мадам Рено. Та стояла в коридоре и натягивала перчатки. Потом поправила шляпку перед настенным зеркалом. Вся оживленная, словно узнала какую-то тайну и умирает от желания ею поделиться.

– Вас ждет джентльмен в кафе на первом этаже. Симпатичный, с отличными манерами – просто очаровательный.

– Меня? Джентльмен?

Я никого не знала в Париже, не считая жены посла, мадам Рено и Жозефины.

Хозяйка приколола шляпку жемчужной булавкой и почмокала губами, размазывая светло-розовую помаду.

– Я иду на обед к подруге Соланж. Думаю, вы справитесь тут и одна. – Она задорно глянула на меня. – Или не одна.

Это замечание меня озадачило. Мадам Рено погладила меня по руке и открыла дверь.

– Надеюсь, вы пригласите его наверх… В любом случае я вернусь поздно… очень поздно.

Она заговорщицки улыбнулась мне и вышла за дверь. Вскоре по лестнице застучали ее каблучки.

Мне было жарко, я немного устала после выставки. Умывшись и выпив воды, я спустилась в кафе, расположенное в цокольном этаже.

Там меня ждал Амит Мишра.

Увидев меня, он поднялся со стула. Шагнул ко мне, потом остановился. Я замерла, не зная, что делать. Мы оба словно примерзли к земле, разделенные невидимой стеной. И вдруг голос… голос Миры… шепнул мне: «Сона, твоя жизнь будет настолько большой, насколько ты ей позволишь. – Я потерла грудь в том месте, где она когда-то начертила пальцами круг. – Я хочу, чтобы она была наполнена грандиозными событиями. Ты и сама этого хочешь. Перед тобой открыты все дороги. Просто отправляйся и найди все, что тебе нужно».

Я бросилась к нему.

Обняла за шею, не заботясь о том, кто на нас смотрит. Мы ведь были в Париже, а не в Бомбее. Здесь я могла делать что хочу и быть кем хочу. А я хотела именно этого. Амит обхватил меня руками, крепко обнял. Потом отпустил, но лишь для того, чтобы прижаться губами к моим губам – не в том мимолетном касании, как после вечеринки у Сингхов, а в настоящем страстном поцелуе. От которого у меня невыносимо заныло между ног. Я схватила его за руку и потащила к двери дома мадам Рено. Но прежде чем войти в подъезд, обхватила руками его лицо и снова поцеловала. Хотелось, чтобы каждый его вздох стал моим. На лестнице мы то и дело останавливались, чтобы обняться или поцеловаться. Только теперь я поняла, почему мадам Рено так поспешно убежала. Хотела дать нам побольше времени. В квартире я стащила с Амита пиджак. Он расстегнул мою блузку и бюстгальтер и, обхватив ладонью грудь, втянул в рот сосок. Я застонала от удовольствия. Расстегнула его рубашку, брюки и огладила отвердевший член. Мы двинулись в спальню, по дороге сбрасывая одежную шелуху. Когда же ее больше не осталось, я обхватила руками его шею и скрестила ноги на его пояснице. Он облизнул пальцы и дразнил меня, пока я не стала влажной. Я умоляла его войти в меня. Первое движение причинило мне боль, но дальше удовольствие лишь нарастало и нарастало. Как же это было невероятно – словно мы занимались этим всю жизнь. Я прижималась к нему. Он опрокинул меня на кровать. Я дышала так тяжело, что казалось, будто легкие сейчас лопнут. Секс оказался намного приятнее, чем я себе представляла.

Мира сказала, что жизнь лежит передо мной наготове. Нужно лишь пойти и взять то, что мне нужно.

Это я и сделала.

– Ты, конечно, вряд ли просто так поехал за мной в Париж? – спросила я, когда смогла отдышаться.

Амит оперся на локоть, чтобы лучше меня видеть. Провел пальцем под грудью и вокруг соска. Я закрыла глаза.

– Поездка в Шимлу затянулась. Когда тетя поправилась, я помчался в Бомбей и обнаружил, что ты уехала. Но доктор Стоддард оставил мне письмо, в котором говорил, что ты приняла его предложение, и я очень обрадовался, зная решение совета. Еще он написал, что Мира послала тебя в Европу с заданием. И что сейчас ты, наверное, уже в Париже. – Он накрыл мои пальцы своей теплой рукой. – Я слышал о смерти твоей матери. Прими мои соболезнования, Сона.

Вздохнув, я перекатилась на бок лицом к нему.

– Она меня так удивила, Амит. Сказала, что я живу слишком мелко. Что я должна уехать от нее, посмотреть мир. Я всегда думала, что обязана быть рядом и заботиться о ней. А оказалось, я просто прячусь от жизни. И так думала не только мама. Мира тоже!

Он опустил руку на мое бедро и провел по ноге.

– Да, Мира тоже. Она как-то сказала мне, что хочет вытащить тебя из скорлупы.

Мне снова вспомнилась Мира на больничной койке.

– Я скучаю по ней. По ее рассказам. По ее смеху. – Я провела пальцем по его брови. – А что насчет твоей должности в «Вадиа»?

Он взял мою руку, прижался губами к ладони, и в промежности стало щекотно. Я закинула ногу ему на бедро.

– В Шимле я решил, что уволюсь. А потом мне поступило невероятно интересное предложение. От человека, с которым я познакомился на вечеринке у Дева. Он пригласил меня на встречу с Амбедкаром. – Амит весь светился, рассказывая об этом. – Слышала о нем?

– Читала в «Бомбей Хроникл», – кивнула я.

Амит сел на постели, развернувшись ко мне лицом, и заговорил, отчаянно жестикулируя, как студенты, обсуждавшие независимость Индии:

– Амбедкар – далит. Ужасно умен. Из-за того, что происходит из низшей касты, он, вероятно, никогда не смог бы стать юристом, если бы не поддержка махараджи Бароды. Возможно, когда мы получим независимость, он займется написанием индийской конституции. Он мечтает покончить с кастовой системой.

Мне ужасно нравилось, что он такой воодушевленный, увлеченный новой идеей.

– Я прямо загорелся на встрече, спросил, чем могу помочь. Оказалось, джентльмен, с которым я познакомился у Дева, создает глобальный консорциум по вопросам гигиены, чтобы помочь бедным сообществам, во многие из которых входят люди из низших каст. И он предложил мне присоединиться к ним. В Париже мы проводим первую встречу. Готовим план действий. Работа важная, и новые коллеги уважают меня гораздо больше, чем люди вроде Холбрука.

Я постучала его пальцем по носу.

– Ты прямо как мальчишка в магазине сладостей.

– И хочу все джалеби, что там продаются, – ухмыльнулся он. – Англия завела нас в ужасную нищету. Но теперь, когда она уходит, появляется множество возможностей. Только подумай, Сона! Мы можем разработать лучшие программы лечения. Проложить шоссе и построить железные дороги. Укреплять нашу, а не их экономику. Мне так хочется во всем участвовать!

Он и меня заразил своим энтузиазмом, стало казаться, что все, о чем он говорит, возможно. Я потянула его к себе.

– Конечно, на это уйдет время, Сона, но, если начнем сейчас, мы будем готовы к самостоятельности!

Я потеребила мочку его уха.

– Как ты нашел меня? Здесь, у мадам Рено?

Он положил руку мне на поясницу и притянул к себе.

– Думаешь, ты одна знакома с женой посла?

И снова Амит накрыл своими губами мои, и я забыла, что хотела сказать.

* * *

Я провела пальцами по губам, которых еще недавно касались губы Амита. Расправила еще теплое от наших тел постельное белье. Легла и перебрала в памяти все, что между нами произошло, то улыбаясь, то вздыхая. Завтра Амит должен был сесть на ночной паром до Лондона, а утром следующего дня вылететь в Бомбей. Мне же предстояло отправиться во Флоренцию. Я радовалась своей новой жизни. Как из женщины, которая боится рисковать, я превратилась в ту, что скитается по миру и спит с мужчинами, которые на ней не женаты?

Когда вернулась мадам Рено, в квартире уже царил полный порядок. Снимая шляпку, она спросила:

– Хорошо провели время, chérie?

– Как вы романтичны, мадам! – Я поцеловала ее в напудренную щеку.

– Вы тоже, мадемуазель, – рассмеялась она.

* * *

Следующим утром мы с Амитом встретились возле Лувра. Я сказала ему, что хочу увидеть картины, о которых рассказывала Мира. В «Натюрморте с яблоками и апельсинами» Сезанна я заметила те же ярко-желтые и ржавые тона, что в Мирином «Мужчине в изобилии». Героини «Ожидания» поразительно напоминали девушку с полотна Мане «Бар в “Фоли-Бержер”». В «Принятии» Мира передала мрачную атмосферу Гогеновской «Когда свадьба?» Стоя перед этими такими насыщенными цветом картинами, я чувствовала, будто Мира находится рядом со мной, нашептывает на ухо, чем они ее особенно восхищают.

После мы, взявшись за руки, пошли в Тюильри, разглядывая изящную дорожку, ведущую к Place de la Concorde. Слева от нас старики играли в буль и хлопали, когда одному удавалось обыграть другого. Справа на лужайке мужчины и женщины в шезлонгах слушали скрипичный концерт. Дети играли в догонялки среди каштанов. Амит остановился, взял меня пальцами за подбородок и поцеловал.

Мы заглянули в Jeu de Paume, бывший теннисный корт, превращенный в галерею, где выставляли картины Пикассо, Матисса и художниц, которых продвигала Жозефина. Перед красочным полотном Леже я улыбнулась, вспомнив художника с расплющенным носом в «Ротонде».

Добравшись до Musée de l’Orangerie, где нас ждали «Кувшинки» Моне, мы проголодались. Нашли на рю Сент-Оноре бистро и сели за столик, такой маленький, что наши колени соприкасались. Амит провел рукой вверх по моему бедру, и у меня вдоль позвоночника побежали приятные мурашки. Официант поставил передо мной картофельный суп и omelette aux fines herbes с haricots verts. Я все еще скучала по острым индийским специям, но начинала привыкать к более умеренным вкусам французской кухни. Холодное белое игристое ударило мне в голову. Амит говорил, что хотел бы показать мне Нотр-Дам и Сент-Шапель, что он любил бывать в Париже, когда учился в Англии, но я думала лишь о том, что вечером он уезжает. Мое тело хотело получить от него все, что возможно. Я сжала губы, стараясь унять вожделение, и задумалась, что сказала бы Мира о моих бесстыдных желаниях.

– Что? – растерянно улыбнулся он, подняв бокал.

– А твой отель далеко? – спросила я.

Амит вскинул брови. Оплатил счет, схватил меня за руку и практически сдернул со стула.

Мы пробежали вдоль Сены, пересекли Pont Neuf, перебрались на левый берег и оказались возле его гостиницы. Пока Амит забирал ключи, служащий за стойкой косился на меня. Будь мы в Индии, он обязательно уточнил бы, женаты мы или нет. А после, как только мы вышли из фойе, сообщил бы о наших нечестных намерениях нашим семьям. Но этот лишь улыбнулся и пожелал нам bonne journée.

Амит едва успел закрыть дверь в номер, как я уже положила руку ему на шею и повалила за собой на кровать.

Мира, я тоже не могу поверить, что это я.

* * *

Амит убрал волосы с моего лица и заправил их мне за ухо.

– У тебя на ушах веснушки. Я еще при первой встрече заметил.

– Правда? – Я перевернулась на живот и опустила подбородок на руки.

– Всегда хотелось рассмотреть их поближе.

– Только этого и хотелось? – рассмеялась я.

– Нет, большего, гораздо большего.

Глаза у меня так и слипались.

– Сона, по работе мне придется разъезжать по Азии весь следующий год. А может, и дольше. – Он помолчал. – Я бы хотел, чтобы ты поехала со мной.

Я распахнула глаза и уставилась на него. Это было невозможно. Неженатые пары вместе не путешествуют!

– Но нам придется ездить в такие места, где царит антисанитария, нет нормальных условий жизни. Я не могу… Было бы эгоистично просить тебя так рисковать.

Я окончательно проснулась, сердце колотилось в груди.

– Ты что, делаешь мне предложение?

– Я бы с радостью. Но не могу… сейчас не могу. Я ни за что не подвергну тебя опасности.

Я опустила глаза на постель, потом посмотрела на обнаженную грудь Амита, на льющийся сквозь шторы солнечный свет. Хотела ли я замуж за доктора Мишру? Меня так захватило желание, что о браке я даже не подумала. Но он ведь и не делал мне предложения, верно? Наоборот, объяснял, почему его сделать не может. К тому же он собирался бороться за свободу Индии. За Индию без каст. А я для него наполовину индианка, наполовину враг. Как посмотрят на такую спутницу те, кто считает англичан угнетателями? Ганди. Бозе. Сардар Патель. Бхагат Сингх. Даже женщины вроде Бегум Хазрат Махал. Ведь среди них нет полукровок.

– Я не могу просить тебя ждать меня, – продолжал Амит.

Прозвучало это не как утверждение, а скорее как вопрос. Он заморгал в ожидании моего ответа.

Но я не хотела повторять судьбу своей матери. Спать с врагом. Ведь именно так думала ее семья? А значит, и о нас с Амитом будут говорить то же самое. Прямо как о докторе Стоддарде и его жене. Амит считал, что его работа привлечет внимание мира к важной проблеме. Ему предстояла публичная жизнь. А значит, и его потенциальной супруге она предстояла тоже. Если я выйду за него, на нас все будут смотреть. И судить его станут не только по делам, но и по личной жизни. Женись он на полукровке, на черно-белой, это испортит результаты всех его усилий. Я не хотела винить себя в том, что помешала ему творить добро для своей страны. Да и для моей тоже, хотя многие и сомневались в том, что она моя.

Мне было что ответить, но я не хотела ничего говорить. И молча отвернулась.